В тёмном зале метались огни, негромкая музыка задавала ритм – на сцене изгибалась девушка. Тонкие пальцы почти не касались блестящего шеста, густые иссиня-чёрные волосы почти скрывали лицо, из зала на неё жадно смотрели десятки глаз. Танец начался всего несколько тактов и длинную алую ленту с головы назад. Из-за кулис на быструю фигуру в алых кусках шёлка и расписных платках с бисером и серебряными бубенчиками так же жадно, а ещё завистливо, смотрели другие танцовщицы. Если бы слова и взгляды могли выполнять желания смотрящих, то юная танцовщица ощутила бы себя меж двух огней – жаркого и душного, как ночной ветер над океаном перед бурей, и царапающего и сдирающего кожу, как санум пустыни. Все, и зал и кулисы, ждали. Простые движенья, шаги, цокот каблуков, всплеск ткани и снова – простые движенья. Но вот, вот – нет, не почудилось, зал жадно затаил дыхание – в ритм вплелся новый жест, и, повторив его другая рука, пустила первую, самую трепетную волну по всему телу. Танцовщица нам миг замерла, волосы упали с запрокинутого лица, обнажили чуть искажённое наслаждением лицо - в зале шумно сглотнули - а потом музыка чуть убыстрилась, ноги и руки сидящих начали безотчётно отбивать древний, как сам мир, ритм. Тара-ти-та-та-та-та, тара-ти-та-та-та… Казалось, по стенам поплыли тени обнажённых фигур, руки сплетённые на плечах, шаг, шаг, шаг, и все тени качаются, подняв ноги в невесомых сандалиях… Танцовщица уже чуть вздрагивала плечами, неспешно проходя по сцене, вот звонко щёлкнув, разошлась череда кнопок, и часть платья как сверкающий кровью шлейф, тянется вслед быстрым шагам, вот бёдра вступили в ритм, и сразу платки запорхали выше колен открывая ноги, звон бубенчиков и стрёкот бисера уже сливался в ровный треск, а танец – и это хорошо знали те, что смотрели его с такой жадностью, только начался: казалось в её теле нет ни одной кости, а законы гравитации любят танцевать с ней, кружение волчком переходило в гротескные, вычурные движения летучей мыши, взбирающейся по скале, изгиб спины тянущейся со сна кошки сменялся покорным склонением антилопы перед огромным оленем… Время превратилось в ритм музыки, каждый аккорд имел смысл и выражение, выражение тела танцовщицы. Тело изгибалось, то поддерживая, то полностью опровергая ритм, летящие части туалета устилали сцену, дрожь тела завораживала, казалось стоит прикоснуться и сумасшедший экстаз танца захватит, подчинит полностью, и не останется ничего, кроме…. Но вот и последние ленточки и шнурочки спали, последний, тягучий
