живучесть феодальных структур и привычек старого мира внутри общества, которое внешне стремительно модернизировалось и с самой восторженной верой всецело устремилось к самому так весьма лучезарному светлому будущему. Обществу тогда и впрямь сколь беспрестанно внушали, что впереди — эпоха без господ и без всяких рабов. Но истинная реальность при этом совершенно по-прежнему явно оставалась буквально же насквозь пронизанной иерархией, зависимостью и социальным неравенством, лишь прикрытыми новыми словами и новыми надеждами. 109 Однако именно последующий век с поразительной силой сконцентрировал в самом уж себе почти все глубинные противоречия и пороки тех еще доселе уж бывших прежних эпох. Он словно вобрал их в себя — сжал, усилил и вывел наружу в куда только более разрушительном виде. И именно потому более чем, возможно, что совсем напрасно Виктор Гюго столь уж страстно обличал мрачную, косную и бесконечно несовершенную действительность своего времени. Будущее, которому он столь страстно пророчил торжество разума и гуманности, оказалось отнюдь не мягче — а во многом значительно суровее. То, что показалось ему пределом исторической тяжести, впоследствии обернулось лишь одним только прологом к новым, куда только поболее масштабным потрясениям. Виктор Гюго, «Отверженные»: «Да, просвещение! Свет! Свет! Все исходит из света и к нему возвращается. Граждане! Девятнадцатый век велик, но двадцатый будет счастливым веком. Не будет ничего общего с прошлым. Не придется опасаться, как теперь, завоеваний, захватов, вторжений, соперничества вооруженных наций… Не будет больше голода, угнетения, проституции от нужды, нищеты от безработицы… ни войн… Настанет всеобщее счастье». Так говорил человек XIX века, до чего еще искренне уверенный, что человечество уже вступило в эпоху самого окончательного нравственного взросления. Но история распорядилась совершенно вот явно иначе. XX столетие никак не стало венцом просвещения — оно стало ареной вовсе и невиданных прежде катастроф, мировых войн, массовых репрессий и идеологий, возведших насилие в ранг самой острой государственной необходимости. И потому слова Гюго сегодня звучат не столько как пророчество, сколько как трагическое свидетельство той вечной человеческой надежды, которая неизменно опережает реальность — и почти всегда до чего еще жестоко ею явно опровергается. 110 Просвещение, когда оно становится бездушным и серым — или, что еще куда
