подготовленной картиной скрывалась совсем иная реальность: — каменные здания строились теми же крестьянами, лишь увеличивая их повинности; — уменьшение барщины существовало только на бумаге; — священники и управляющие продолжали обременять народ поборами; — благодарственные встречи устраивались как продуманный спектакль. Сам Толстой с беспощадной точностью показывает главную трагедию: добрые намерения, оторванные от понимания реальной жизни, становятся удобным инструментом обмана. Пьер, искренне желавший добра, в итоге оказался игрушкой в руках хитрого управляющего, который прекрасно понимал его наивность. Именно в этом — глубинный смысл эпизода. Речь идет не о злонамеренности реформаторов, а о вечной социальной иллюзии: добро, не опирающееся на трезвое знание человеческой природы и реальных механизмов власти, легко превращается в свою противоположность. Так благие проекты, вдохновленные высокими идеями, нередко не лечат общество, а лишь маскируют его болезни, позволяя старым порядкам продолжать существовать под новой, благородной оболочкой. И в этом Толстой, возможно, сам того не желая, показал одну из самых устойчивых закономерностей истории: между идеалом и действительностью почти всегда пролегает пропасть, которую невозможно преодолеть одними только добрыми намерениями. 101 Однако при всем том вполне следует явно ведь до чего сходу заметить именно ту весьма немаловажную деталь: в «Войне и мире» Лев Николаевич Толстой вовсе уж еще не берет быка за рога и не утверждает того вполне прямо, что сама по себе огромная частная собственность — сосредоточенная в руках людей, далеких от всякого реального труда, — является источником социальной несправедливости. В ту пору его прежде вот всего мучит нечто совсем иное — бесправие и поистине скотское положение крепостных крестьян. И именно через эту боль он подводит читателя к нравственным прозрениям своего героя. Так, богач Пьер Безухов, оказавшись в плену у французов, впервые на собственной шкуре познает нужду, голод и полную беспомощность. Именно тогда он впервые по-настоящему соприкасается с простым народом — не как наблюдатель, а как равный среди равных. Через это испытание он начинает понимать глубинную мудрость и внутреннюю стойкость русских людей. И главное само уж переживание этакого нравственного переворота Лев Толстой передает с совершенно ведь удивительно гениальной силой. Но здесь, однако, до чего неизбежно вступает
