нынешнего политического обустройства. И вот вместо исключительно медленного и постепенного исправления всех его самых бесчисленных недостатков они как есть явно попытались произвести самое тотальное пересоздание всего того нынешнего бытия. А этот мир никак нельзя будет перекроить, считай уж вовсе-то в одночасье. Он либо медленно и поэтапно меняется вместе с человеком, либо довольно-таки быстро сломается — вместе с ним. 96 И Федора Достоевского, между тем, на протяжении всей его по-настоящему трудной и внутренне надломленной жизни неизменно так и бросало из крайности в крайность. Резкие переходы от одного мировоззрения к другому редко бывают признаком внутренней цельности — скорее они свидетельствуют о безумно напряженной, болезненной борьбе внутри самого человека. Подобный маятник был характерен для многих русских писателей XIX столетия. Но именно у Достоевского он качался с самой наибольшей амплитудой. Сказались и каторга, и ссылка, и постоянная материальная нужда, и мучительная зависимость от рулетки — та самая страсть к «зеленому сукну», которая не раз ставила его на грань гибели. Все его творчество пронизано темой душевных мытарств, нравственного надлома, искушения и покаяния. И потому оно вряд ли могло служить успокаивающей микстурой для общества, которое и без того было отравлено внутренними противоречиями еще до чего задолго до большевистской катастрофы. Разумеется, намерения Достоевского были сколь уж более чем безупречно высоки. Он был весь в поисках истины, предостерегал, тревожился, обличал. Но одних только благих намерений будет еще явно так никак недостаточно для того, чтобы предопределить светлое будущее своей страны. Историю в решающие моменты спасает не восторженная идея, а вовремя проявленный здравый рассудок. И именно его чаще всего и не хватает в эпохи бурных преобразований — когда решительные, но непродуманные планы начинают претендовать на роль самых величайших вершин здравого смысла. Многие иллюзии того времени рождались из чудовищно блеклых абстракций, начисто затерянных во всяких философских построениях, а потому и оторванных от живой, упрямой, совершенно непримиримой к фантазиям реальности. Невозможно, оседлав политически возбужденную массу, в одночасье достигнуть седьмых небес «райского бытия», а в особенности если разом предполагается, что это бытие должно быть полностью и навсегда всецело отлично от самой природы человеческой жизни — со всей ее
