общественном сознании накапливались сомнения в самой так сказать ценности государственности, дисциплины, воинской иерархии. И если Толстой беспощадно разоблачал честолюбие и карьеризм военной среды, то позднейшая реальность воплотила уже не тот самый его нравственный протест, а ту до чего еще обезличенную, безжалостную машину, которую он и пытался собственно обличить. Однако из тихого и пасторального XIX века явно никак невозможно было разглядеть грядущую вакханалию XX столетия. Тогда еще казалось: перемены принесут очищение, свободу, обновление. И почему бы не поверить, что все еще может стать действительно лучше? Но стоило ли во имя этой надежды столь настойчиво расшатывать устоявшиеся веками основы? Разрушить легко — заменить куда труднее. История показала: нравственная критика, лишенная всякого чувства меры, способна невольно ослабить те структуры, которые при всех своих пороках удерживают общество от распада. И если фундамент подтачивается слишком долго, на его месте вырастает не гармония, а хаос. Возможно, Толстой стремился очистить нравственную атмосферу своей эпохи. Но всякая великая мысль, выходя за пределы своего времени, начинает жить собственной жизнью — и не всегда в том направлении, которое желал ее автор. 92 Лев Толстой — да и многие ему подобные — словно так только вот и сидели перед старым, раскидистым пнем давно опостылевшей жизни и искрили мыслью лишь об одном: как бы поскорее выкорчевать его к чертовой матери. Однако в своих размышлениях они едва ли допускали главное — что им по силам окажется разве что погубить молодую поросль, тогда как сам пень так и останется торчать в земле, до чего еще обильно удобренной всякой напрасной людской кровью. Потому что для настоящего искоренения недостаточно ни слов, ни даже гениальных книг. Для этого пришлось бы попросту уничтожить все ныне существующее человечество и затем заново создать его — в ином, более светлом и просвещенном облике. И кто-то действительно вознамерился осуществить именно этот кроваво-красный замысел. Но вовсе он явно опростоволосился и просчитался. Ибо «великое обновление» на деле воплощают именно те, кто загодя поворачивает оглобли обратно — ко всему тому стародавнему, примитивному, до конца и поныне ведь не изжитому способу дремуче эгоистического существования. Светлый путь в подобных обстоятельствах превращается в одно лишь внешнее покрывало сладковатой идеологии, тогда как внутри
