разговоры о подлинном добре и реальном благе. В итоге смелые ожидания некоего абстрактного «лучшего бытия» оказываются для масс попросту никак совсем неудобоваримыми. А потому все эти воинственные чаяния на деле оказываются вовсе так явно бесплодны в смысле какого бы то ни было реального духовного усовершенствования широкого общественного организма. Они возбуждают, разогревают, дезориентируют — но никак при этом не созидают. И вместо внутреннего роста оставляют после себя одну лишь усталость, разочарование и явную готовность вновь поверить в очередную до чего простую и губительную сказку. 89 Однако строить все новые и новые благие — да притом еще и очаровательные — планы никому, разумеется, вовсе никак совсем оно не возбраняется. Это занятие довольно безопасное, вдохновляющее и почти всегда очень даже удобное. Зато от всего того действительно нелицеприятного человек, доверху пресыщенный внешней культурой, открещивается мгновенно — и притом с какой-то почти щенячьей радостью. И происходит это во многом именно благодаря все той же литературе и создаваемым ею ярким, выпуклым образам. Причем взялось подобное никак не из воздуха. Оно родилось вместе с тем благостным дуновением чрезмерно слащавых, наставительно благожелательных книг самых разных жанров, где реальность сглажена, страдание эстетизировано, а зло представлено в крайне удобной для всякого чувствительного ума душещипательной форме. И именно сила таланта автора определяет тяжесть удара, который он затем и наносит стенам того дома, чья крыша — хороша ли она или плоха — все же как-никак укрывала граждан от ненастья, более чем неизбежно приносимого всякой лютой анархией. Возьмем, к примеру, Льва Толстого. Вместо того чтобы рассматривать армию как оплот державности, он во многих своих размышлениях пытался переиначить само мироздание так, чтобы над ним засияла звезда всеобщего счастья и братской любви. Разумеется, делал он это не всегда и не напрямую. Но даже там, где подобных призывов формально нет, в его мировоззрении присутствует элемент нравственного разоружения — такого разоружения, при котором зло становится не побежденным, а лишь морально совсем отвратительным для всякого чувствительного читателя. И вот здесь и возникает опасная подмена: зло не уничтожается — оно просто становится эстетически неприемлемым. А это совсем не одно и то же. 90 Лев Николаевич Толстой нередко выступал с предельно жесткой и почти
