царская семья какого-либо возвышения над всем окружающим, поскольку снос всего того доселе былого точно так никак не возвышает, а наоборот возвращает действительность ко всему тому отчаянно далекому прошлому. 84 Как уже о том было сказано выше, трудно будет переоценить выведенную Достоевским формулу грядущего правления Россией. Этот великий писатель с поразительной точностью предвосхитил саму логику той власти, к которой и будут идти утопая при этом в крови и грязи все те его лишь разве что последующие верные ученики — поработители. Правда вот вероятнее всего, Достоевский и впрямь-таки хотел вполне искренне предупредить общество о той разве что только надвигающейся опасности — медленной, тяжелой, и сколь безумно неотвратимой. Но при всем том он сам явно оказался одержим тем самым бесом, которого он столь непримиримо так и стремился же разоблачить. И как раз потому роман о бесах и был вот написан по правилам самих бесов. У всякого того, кто с воинственным жаром столь откровенно возвещает людям о той разве что только грядущей катастрофе, есть мандат — и от Бога, и от сатаны. Да и личность такого пророка более чем неизбежно накладывает глубокий и самый неизгладимый отпечаток на все его пророчества. Достоевский тот до чего беспрестанно воевал с тенями и в этой войне он непрерывно менял роли: то он был Фаустом, то — Мефистофелем. Ну а пророком света он вполне мог бы на деле стать — но не захотел. Слишком рано и слишком глубоко он увлекся всякими богоборческими идеями. И именно в них — не наспех, и совсем не случайно и был заложен корень того социального зла, которое вовсе не уничтожается разрушением всей той ныне существующей системы. Та система, даже вот будучи полностью сокрушенной, до чего неизбежно собирается заново — винтик к винтику, шестерня к шестерне. Меняется одна лишь форма: вместо порядка возникает анархия, слепленная из случайных обломков, но более чем надежно удерживаемая страхом. Чтобы такое образование тут же разом так не рассыпалось, его явно приходится беспрестанно пронизывать невидимыми нитями ужаса — за малейшее ослушание, за мысль, за сомнение. И Сталин действительно оказался великим мастером этакого вовсе вот бесславного ремесла. Но он был все-таки более чем неизбежно смертен. А вот сама та никак незамысловато чугунная власть, столь еще откровенно обретшая идеологическое бессмертие, была вполне подготовлена заранее - словом, мыслью, и даже эмоцией. 85
