безапелляционно наобещанного всеобщего благоденствия. Но раз все уж сразу понадобилось сделать считай аврально, то без патоки лжи, кровавых интриг и откровенного насилия тут обойтись было именно уж вовсе никак невозможно. И кое-кто, сколь еще безусловно, теоретически до чего безупречно же выверил постулаты той самой «грядущей жизни», в которой партией должны были быть сколь еще восторженно и ласково разом обняты серые массы. Да только вся эта жизнь с самого начала оказалась построена совсем не на разуме, не на человеке, и даже не на труде, а на насилии, спешке и самом вот смертельном презрении к самой уж как она только есть человеческой природе. 83 Причем тем самым, попросту уж совсем немыслимо рьяным и действенным учителем этаких политических смутьянов вполне еще возможно было стать в том числе и полностью до конца осознавая самое прямое и беспощадное противопоставление всех их никчемных идей — самой жизни. А между тем достаточно было никак не заигрывать с их миражами - мечтами, а трезво и громко предупреждать общество о реальной опасности их отчаянно слащавого мировоззрения, показывая его не как «поэзию будущего», а как сущую технологию всеобщего разрушения. И вот чего еще по данному поводу приводит в виде самой верной исторической справки историк Радзинский в книге «Господи… спаси и усмири Россию. Николай II: жизнь и смерть». Из письма Л. Шмидт (Владивосток): «В журнале “30 дней” (№ 1, 1934 год) Бонч-Бруевич вспоминает слова молодого Ленина, который восторгался удачным ответом революционера Нечаева — главного героя “Бесов” Достоевского. На вопрос: “Кого надо уничтожить из царствующего дома?” Нечаев дал точный ответ: “Всю Большую Ектению” (молитва за царствующий дом с перечислением всех его членов. — Авт.). “Да, весь дом Романовых, ведь это же просто до гениальности!” — восторгался Нечаевым Ленин. “Титан революции”, “один из пламенных революционеров” — называл его Ильич». И здесь уже явно не требуется ни толкований, ни художественных домыслов. Перед нами — не литературная метафора, не «ошибка времени», не трагическое недоразумение. Перед нами — прямая, восторженная, интеллектуально оформленная апология сущего уничтожения всего того, что было доселе окружено ореолом величайшего величия. И именно в этот момент литературный образ перестает быть предупреждением и окончательно превращается в методическое пособие. Причем это вовсе никак не важно достойна ли была
