крепкий, как железобетон. А между тем существовало вполне очевидное и технически элементарное решение. Целые пласты вековой мерзлоты можно было поднимать с помощью нескольких десятков килограммов грамотно заложенного динамита — строго по расчету, по науке, с теми разве что только предварительно сделанными лунками, с минимальным риском и несравнимо меньшими затратами человеческих сил. Но этого почти никогда не делали. Вместо этого — пара тысяч политических заключенных, с жалким перерывом на сон, месяцами надрывались над тем, что при разумной организации труда могли бы за каких-то восемь дней неспешно выполнить пятеро сытых, здоровых рабочих под руководством одного грамотного инженера. И что особенно показательно: среди этих самых «политических» всегда уж находилось немало инженеров, техников и специалистов — людей, способных на деле облегчить общий труд, сделать его куда только безопаснее и заодно кратно повысить всю его эффективность. Но все их знания и опыт в расчет у новых пролетарских поработителей страны вовсе так принципиально попросту никак не принимались. Для большевистской власти важен был не результат — важен был сам процесс должного изнурения всех ее заклятых врагов, дабы никто из них впредь и не помыслил поднять голову в знак хоть сколько-нибудь существенного протеста. Да и сам труд рассматривался не как средство преобразования мира, а как форма наказания, как инструмент подавления, как способ самого старательного перемалывания всей человеческой личности. Светлые головы системе, сколь тщательно выстроенной на подозрительности, страхе и крайне мстительной за буквально всякое проявление разума уравниловке, были вовсе-то совсем попросту не нужны. Инженер, что не был слепо покорен идее был для нее гораздо опаснее любого отпетого уголовника — потому что он думает, а не только соображает, где бы чего только себе вот чужое присвоить. То есть любые политические поползновения отныне приравнивались к тому самому тщательно продуманному убийству. Так идеология «освобождающего труда», выросшая из мечтаний и литературных метафор, на практике обернулась фабрикой бессмысленного истощения, где человека сознательно превращали в одноразовый инструмент — без учета разума, достоинства и даже самой бросовой цены всякой той или иной человеческой жизни. 80 Нам вполне уж наглядно показали в «Списке Шиндлера», как нацист убивает еврейку-инженера. Да только вот в чем по-настоящему до чего еще каверзный
