практически все приемы и все слабые места, за которые можно ухватиться”». 77 Один, как известно, в поле не воин. Но кто это вообще сказал, будто в те — не столь уж и давние — времена Федор Михайлович Достоевский находился в этом поле в самом полном одиночестве? Несколько позднее к нему, по-своему никак не менее разрушительно, примкнул другой классик — Антон Павлович Чехов. Медленно отхаркивая кровью собственные легкие, он, по сути вполне так, утратил веру в Бога — и вместе с ней всякое доверие ко всем тем прежним прочным опорам всего же человеческого существования. И именно тогда он и принялся сколь еще настойчиво и бесцеремонно разом уж весьма вот навязчиво рассуждать о некоем всеобщем, «полезном» труде, который якобы и должен был вывести человечество на единственно верный и безусловно правильный путь. Человеку, еще недавно вполне здоровому, внезапно же понадобилась ощутимая помощь окружающих. И Чехов — с весьма характерной для него внутренней резкостью — эту необходимость откровенно возненавидел. Но при чем здесь все население его страны — а заодно и все так называемое «прогрессивное человечество»? Его ум, отравленный расхолаживающим воздействием туберкулеза, безусловно, не утратил способности к точному и мощному художественному мышлению. Однако позднее творчество Чехова оказалось уже совершенно иным по всему своему внутреннему знаку. Это было никак не продолжение прежнего светлого, теплого и ироничного взгляда на жизнь, а нечто качественно иное — столь же незаурядное, но при этом отчаянно заунывное. Да, в этих произведениях по-прежнему тлела искра гениальности. Но тлела она уже в холоде — и действовала на читателя не согревающе, а охлаждающе, выматывающе, подтачивающе. Психика читателя той эпохи подвергалась мощной и непрерывной атаке чеховского нигилизма — негромкого, лишенного пафоса, но оттого особенно разъедающего и опасного. 78 И именно Антон Павлович Чехов, всем так посредством своих сколь еще поразительно талантливых пьес, фактически создал то самое устойчивое психологическое давление на безнадежно хрупкую и болезненно ранимую душу русского человека. Причем сделал он это не лозунгом и не прямым призывом, а куда поболее опасным способом — через тихое, настойчивое внедрение определенного мироощущения. Вот один из наиболее наглядных примеров его поздних, по существу уже откровенно просоциалистических интонаций. «Три сестры»: «Человек должен трудиться,
