государствами в конце концов превратились в нечто столь же дикое и архаичное, как древние папуасские практики поедания своих лютых врагов. И для всего этого никак не подойдет никакая вычурная «борьба добра со злом». Здесь требуется нечто совсем иное — то, что способно обнажить человеческую натуру во всей ее предельно неприкрытой (в пределах пристойности) всякой той еще самой откровенной дикости. Да только как до этого дойти, коли куда легче будет высмеивать армию, чем политиканов, подло использующих ее во имя собственных олигархических интересов? Вонзать клинки в живую плоть — дело, оказывается исключительно уж явно до чего вовсе-то до конца, благородное. А вот обнажать уродливую изнанку той тьмы, что более чем явственно звучит в самом громогласном слове «война», никто никак никогда не спешит. И главная причина того, почему подобное обнажение никому не по вкусу, кроется именно в том, что внешний глянец восторженного героизма и пышной чувственности легко заслоняет собой целый мир страданий и страждущих. Зато именно он сколь безотчетно наделяет некоторых недальновидных стратегов ощущением могучего импульса к тем еще самым до чего только «магическим» преобразованиям. И тогда эти ярые зачинатели «славных дел» начинают ощущать себя настоящими чудотворцами — людьми, которым будто бы достаточно громко и раскатисто произнести нужные заклинания, чтобы все необходимое тотчас же произошло само вот собой. 58 И ведь все это — не более чем самое искрометное же производное удивительно нежных чаяний, настоянных на восторженном оптимизме и слякотно-благодушных ожиданиях куда более светлых дней некой иной, чем прежде, необъятно широкой общественной жизни. Да только все это оказалось на деле так преждевременным — донельзя аморфным и пафосным. А для всякого своего доподлинного воплощения в жизнь все эти общечеловеческие устремления неизбежно должны были опираться на одну лишь крайне незатейливую и обыденную житейскую правду. И добыть ее можно было разве что из всякого мелкого сора и самой неприметной серой обывальщины — не брезгуя ничем из того, что способно ненароком запятнать и надолго испачкать. А это, в свою очередь, неизбежно же требовало самого непосредственного соприкосновения с тем крайне нежеланным и прискорбным — со всем тем, что и впрямь поднимает в душе черный мрак отвращения и горя. И потому, чтобы не мудрствуя лукаво на деле осуществить действительно так насущные социальные перемены, искусство — вовсе
