смысле вожделения всех тех мыслимых и вовсе немыслимых благ. А едва ли не единственным — и далеко не самым худшим — «новшеством» революционных реалий стало лишь то, что общее количество нахлебников и паразитов на теле народа ныне возросло в сущие же разы. И главное — произошло это именно ведь потому, что так и раздувшийся до самых непомерных размеров бюрократический аппарат и есть самая наглядная, наиболее устойчивая часть повседневного быта всякого царства светлых и радостных обещаний. Причем речь здесь идет совсем не только о государстве тех еще «освобожденных пролетариев», якобы точно вот навсегда разорвавших путы прежнего рабства. Нет — сама по себе гигантская бюрократическая машина была и остается сколь неотъемлемым свойством любой империи, расползающейся по швам и изъеденной коррупцией от края до края. А нечто подобное всегда предвещает ее самый скорый и весьма прискорбный конец — а вовсе не начало некоего нового, никем прежде не испытанного высокоидейного существования в далее так будто бы сколь еще мнимо бесконфликтном мире. 43 Причем почти для всякой империи ее мелкие обыватели — не более чем пешки на шахматной доске поистине уж попросту необъятной общественной жизни. Новоиспеченный диктаторский режим в своем нынешнем обличье разве что лишь многократно укрупняет эти черты, но вовсе не создает ничего принципиально нового — ничего такого, чего человечество уже не видело прежде. Он точно так же плодит армии осатанело амбициозных бездельников, не производящих ничего, кроме сущей пустой болтовни, — причем в самом прямом и до крайности безыдейном смысле. И потому совершенно уж напрасно взывал Антон Павлович Чехов к тому, чтобы все разом и дружно взялись за «славный физический труд». От всех подобных горестно-слащавых воззваний остались лишь пустозвонно благие намерения — а этого, разумеется, оказалось катастрофически мало. Для злосчастных же уроженцев сталинской эпохи все эти яркие всполохи революционных молний завершились куда прозаичнее: одной сплошной колонией строгого режима, растянувшейся вширь на немыслимо необъятную территорию всей той до чего же злосчастной шестой части суши. 44 И тот диктаторский режим, что до самого исподнего своего нутра был фактически насквозь пронизан ложью и при этом во всеуслышание объявлял себя «всенародным». И ведь сколь еще весьма уютно он устроился под знаменем кроваво-красного вероучения. И главное с каким же видимым удовольствием он так и принялся
