искажение тех или иных пропорций, чтобы тело приобрело выражение, а не красоту. А изображение прекрасного тела требует огромного вкуса, понимания, опыта и прежде всего мастерства. Оно практически недоступно ремесленничеству, и в этом главная причина его мнимой устарелости». И ведь нет ни малейшего признака хоть какой-либо подлинной устарелости в том самом сколь безупречно главном же сегодняшнем устремлении духовно «развитых» людей России и ближнего зарубежья — взять бы да весьма деятельно переложить все тяжкие общественные заботы на совершенно чужие, покатые плечи. А между тем — это и есть то ведь самое грубое ремесленничество, но уже в сфере более чем последовательно переосмысления общественного бытия: умение упростить, обобщить, снять с себя ответственность и заменить живое усилие готовой схемой. И именно как раз оно сегодня и пришло на смену сомнению — потому что сомнение ныне теперь оно вовсе так никак никому не к лицу. 41 И вот — в этом будто бы исключительно новом обличье — вновь возрождается то самое до чего древнее язычество, поскольку новая «кровохаркающе-нигилистическая мысль» неизменно формирует в человеке главное, чего в нем давно уже не было, — истую веру во всесильных идолов. Только теперь они оказываются кем-то совсем не наспех созданными из реально живой плоти, а вовсе не из дерева. А здесь и следует трезво и жестко отметить: именно те, кому пламенно достались бразды правления, и принялись при помощи чужих рук и талантов отчаянно воздвигать самые наглядные образы идеалистического толка — исключительно затем, чтобы во всей полноте проявилась «благодатная сущность» их краснознаменного царствования. А потому-то и стала столь стремительно востребована от искусства вся эта вящая монументальность — как верная дань обожествленным во плоти людям-идолам. И служит она сразу вот трем богам. Во-первых, она настойчиво подчеркивает мнимую многовековую незыблемость власти, будто бы пришедшей навсегда. Во-вторых, именно монументальность призвана подтверждать ее жизнеспособность и якобы великую мощь. И, в-третьих, она же внушает подданным нового императорского — пусть и формально пролетарского — трона благоговейный трепет и самое неуемное восхищение. 42 И, в сущности, ничего уж безупречно нового с тех самых древних времен так ведь и не возникло — лишь привилегированная каста в ту довольно-то далекую эпоху была сравнительно мала и, пожалуй, еще не столь всепоглощающе агрессивна в
