решившийся усомниться, даже в более поздние времена все еще многое ставил на карту. Но затем внезапно пришла эпоха наспех распахнутого бесконтрольного вольнодумства, к которой слишком многие горячие умы нравственно оказались явно так не готовы. Вот почему в столь многие головы и полезла всякая чертовщина, лучше всего выраженная большевистским лозунгом: “все долой”. Люди подобного склада вообще весьма плохо умеют продумывать свои дальние шаги: им и вправду вот нужно, чтобы весь этот мир изменился попросту же немедленно. Они мечут в ныне существующий порядок пламенные взгляды, словно Зевс — молнии, вполне искренне полагая, будто бы именно в нынешнем обустройстве мира и заключено все то дикое социальное зло. 407 И главное, во многом все это было до чего еще напрямую связано не только со светом, но и с тенями великих писателей и философов. Причем все дело тут заключалось не в одной лишь их собственной великой вине, но и в том чисто всеобщем слепом преклонении, при котором едва ли не каждое слово кумира воспринимается как откровение, ниспосланное нам с небес. А между тем любой гений вполне может ошибаться — и даже, сам того не замечая, болезненно ранить именно то общество, которое ему внутренне близко. По его возвышенному и почти сусальному облику этого, конечно, сразу не скажешь. Но если обратиться к вполне земному облику писателя, то он до чего нередко оказывается совсем иным, и тогда написанное им может быть до чего заметно искривлено всей его не всегда праведной житейской сущностью. Вот, к примеру, Лев Толстой — подлинный гений словесности. Но все это только в одной лишь литературе. В самой же гуще обыденной жизни он оставался человеком своего века, со всеми его внутренними противоречиями, страстями и нравственными срывами. И потому нет ничего удивительного в том, что, вдоволь изжив собственные плотские заблуждения, он затем с той еще особой страстностью и обратился к тогдашнему обществу с проповедями нравственного очищения, семейной верности и вечных начал добра. Именно так человек, столь глубоко удрученный собственным опытом, до чего нередко затем начинает в особенности сладкоречиво говорить о том, что сам когда-то слишком тяжело нарушал. 408 А между тем само вот острое и крайне совестливое осознание совершенного кем-то греха имеет свойство постепенно и последовательно всячески трансформироваться внутри нашего более чем вполне устойчивого же каждодневного восприятия. И
