основательно разом брало свои интеллектуальные истоки именно в том кроваво-красном и вовсе бесчестном большевистском воображении. А между тем подобного рода блеклые миражи “наилучшей жизни” разом отодвигали в самую дальнюю даль пустых и демагогических разглагольствований все то, что действительно могло бы однажды вот стать простой и самой прочнейшей житейской обыденностью новых времен. Но могло ли нечто подобное вообще возникнуть само собой — из одной только библиотечной пыли? Жизнь ведь соткана из нитей реальности, а не из всяких до чего отвлеченных предпосылок, пусть даже и вполне вот стройных пока выведены вечным пером на бумаге. Кто-то, однако, рассуждал вполне вот иначе: лучшему обустройству общества когда-нибудь непременно быть — и точка. Но если этому и суждено когда-либо было случиться, то разве что лишь в том до чего далеком будущем, естественно и постепенно, а не потому, что кто-то пролетарской стопой до чего грубо же наступил на горло всему тому прежнему. Никто ведь явно не в силах до чего мгновенно сотворить наилучшее житие-бытие. Потому что в корчах идейно “правильного” и поспешного рождения социальной справедливости слишком так быстро зачахнет все то доброе и светлое, что пусть и слабой лучиной, но все же освещало человеческий путь. Демоны революции говорили чугунными речами, и в них действительно вполне полноценно звучала чисто своя чугунная правда. В их строгом и чеканном шаге и впрямь-таки слышалось обещание самого всеобщего житейского счастья. Но это счастье было призрачным — как туманные силуэты вдоль дороги под проливным дождем. И мнимое благо это раз за разом оплачивалось страшной ценой: бедами, мытарствами и гибелью миллионов безвинных жертв. Причем коли уж приподнять за край занавес над политическими интригами, вполне вот в конечном итоге приведшими к зарождению нацизма и коммунизма, то вполне станет видно: все это было завязано в один узел желанием как можно так быстрее приблизить абстрактную теорию к самой насущной реальности — почти магическим действием. Именно магия слов и чисел и стала той силой, которую большевизм бодро поднял на свой щит, чтобы твердой рукой враз уничтожить все, что казалось помехой давно “назревшей” и будто бы уже обязательной исторической данности. 379 И главное здесь именно то, что подобного рода социальное бедствие могло произойти прежде всего в странах с довольно-таки четко и весьма давно сложившимся кастовым обществом. То есть
