не для того создал этот мир, чтобы люди совсем так безропотно принимали на веру все вот заповеди тех гениев-теоретиков, которые слишком уж часто о довольно многом мыслят с самой жестокой и крайне черствой отвлеченностью. Именно они, с тоской и яростью глядя на серую мглу общественного прозябания, лишь разве что издали различали зарождение какого-то иного, будто бы куда поболее гуманного мировоззрения. Но все эти бешеные призывы “долой” на деле никак так не соприкасались с тем самым реальным злом, которое они до того зрело обещали раз и навсегда полностью уничтожить. А между тем все это не более чем пустое громыхание гулким отзвуком отдающееся в ушах тех кто в него сладострастно и самовлюбленно вслушивается никак при этом не различая реальных звуков окружающей жизни. Да и вообще бесконечное напоминание об общественных язвах только еще сильнее их всячески растравляет. 367 А между тем именно как раз тогда, когда дело и впрямь доходит до великих потрясений, прежде всего рушится самое хрупкое и деликатное во всей структуре человеческого общества. И именно поэтому столь уж тогда бессмысленно гибнут и подлинная культура, и тот живой гуманизм, который в бытовом, а не отвлеченном смысле никогда вовсе не был хоть сколько-то проникновенно революционным. Мир и без того до сих самых пор невообразимо жесток. И, по правде сказать, в этом отношении он не слишком стремится хоть как-то вообще вот на деле меняться. Но зато мысли о лучезарном грядущем до чего уж нередко приобретают необычайно соблазнительный вид. И вот тогда путь к этому будущему начинает казаться единственно верным — даже несмотря на самые непомерные человеческие потери. Нынешние страдания объявляются всего лишь разве что предтечей грядущей счастливой жизни. А все то будто бы ныне прежнее, стало быть, легко так при этом сводится к одному только “кромешному аду”. А именно потому и так вот весьма откровенно важны картины старого мира, какие приводит Виктор Гюго в романе «93 год»: «Отец был калека, он не мог работать, после того, как сеньор приказал избить его палками; так приказал его сеньор, наш сеньор; он, сеньор, у нас добрый, велел избить отца за то, что отец подстрелил кролика, а ведь за это полагается смерть, но сеньор наш помиловал отца, он сказал: "Хватит с него ста палок", и мой отец с тех пор и стал калекой». 368 И можно ли всерьез такое удумать, будто бы всякий, кто убил зайца в лесу сеньора, непременно был либо
