достойной модернизации современного общества. Все прочее способно принести ему никак не развитие, а только новую, еще более страшную нищету. Однако далеко так не каждому дано понять это вполне до конца. Вот и Виктор Гюго в своем огромном романе «Отверженные» нередко говорит вещи слишком примиренческие по отношению к тому варварству, которое в его эпоху уже умело облекаться в некие откровенно героические формы. Но никакой настоящей правды и справедливости одними суровыми жестами вдоль и поперек обличающими чью-то сытость на деле добиться было вовсе нельзя. После уничтожения сытых голодные нищают разве что еще больше и все бесстыдство и лицемерие новых сытых становится разве что втрое более барски крайне несносным. Да и сама попытка разбудить общество одними яркими воззваниями — лишь тот еще весьма так дешевый блеф. Простой человек живет чем-то конкретным: пищей, любовью, кровом. Тот еще отвлеченный свет великих истин для него сам по себе почти непостижим. Если же общество и может приблизиться к лучшей жизни, то только вследствие самого постепенного и очень даже неспешного преобразования старых общественных отношений. И произойти это должно не рывком, а как нечто более-менее вполне естественное. И именно потому столь опасно весьма ведь сладострастное исповедание всеобщего счастья. Оно слишком так легко приводит к тем временам, когда некие облеченные всей полнотой власти крайне невежественные и недалекие люди явно так ни с того ни сего начинают делить человечество на тех самых полезных и лишних. Так вот нацисты, пронумеровав людей как “человеческий скот”, отправляли их на утилизацию, не разбирая ни виновных, ни невинных. Им ведь было никак недосуг отделять злодеев от агнцев. Куда проще казалось под корень извести целый народ, будто бы и впрямь избавляя будущее от возможного зла. Именно так они обрекли на гибель миллионы евреев — лишь за самобытность, стойкость и само право оставаться собой под любыми ударами судьбы. 364 И кто-то когда-то вполне так заранее обеспечил успех самому же возрождению пещерных времен, всем сердцем приветствуя путь крови и варварства — разумеется, во имя самого благого преодоления человеческих бед. И вот он, этот весьма наглядный стиль возвышенного отторжения от исторических реалий, которые можно было изменить только одним — продуманным просвещением, а не героическим ужасом вконец взбесившейся улицы. Виктор Гюго в «Отверженных»
