мифа в духе древнегреческого эпоса. Но Чехов был прав в своем известном наблюдении: если ружье висит на стене, оно рано или поздно выстрелит. И кто-нибудь, конечно, может вот возразить, что речь, мол, могла бы идти разве что лишь об одном том весьма “ограниченном” ядерном столкновении. Но, скорее всего, в таком случае более чем немедленно бы сработал именно тот общеизвестный принцип домино. И потому рассчитывать на то, что в решающий момент какая-либо из сторон окажется достаточно разумной, почти так никак вовсе вот не приходится. 349 Причем самое начало всей этой крайне непродолжительной и более чем вполне окончательной же трагедии рода человеческого и впрямь восходило ко всем тем совершенно нелепым прекраснодушным фантазиям. Идеологии добра, основанные не на живой сердечности и трезвом разуме, а на вовсе так отвлеченных и мудреных предпосылках, на деле оказались куда более вопиющим злом, чем власть самого спесивого былого монарха. С самого начала у всех этих восторженных мировоззрений была до чего тщательно скрытая изнанка, тогда как внешне они являли собою почти безупречную систему сколь изощренного самообмана. Но мало того: они еще и создали новый тип помазанника на трон — такого властителя, который обладал куда большей властью над сознанием своих подданных, чем правители прежних эпох. В век всеобщего культурного просвещения стала возможна куда более полная обработка массового сознания — при помощи ярких, но по существу блеклых и безликих слов многоголосой лживой пропаганды. И подобное агрессивное промывание мозгов постепенно вычищает в человеке самую способность к естественному сомнению, без которого невозможен ни нравственный выбор, ни различение добра и зла. 350 Общий страх повсеместно заменил собою дружбу, основанную на самом подлинном товариществе, — ту дружбу, что до чего нередко сближает людей теснее всякого родства. В страшные годы массового и вовсе беспричинного террора этот всесильный ужас иссушал даже и самую благородную душу. Удушающие путы гнилой системы сковывали человека той липкой идеологической схоластикой, которая была начищена, словно хромовые сапоги до самого же отменно зеркально сияющего блеска. И главное во всем том дуболомном словоблудии не было ни единого зерна подлинной заботы о некоем завтрашнем дне. Нет — в нем жила одна лишь восторженная гордость по поводу строительства некоего светлого быта, до которого будто бы еще только же предстояло некогда
