совершенно чужой ветер, который весьма планомерно же раздувал все ее внутреннее широкое недовольство. Революция в России слишком часто цвела и пахла сущей заграницей. Однако тем наиболее решающим фактором было вовсе не это. Куда страшнее оказалось то, с какой любовью и доверчивостью российская интеллигенция позаимствовала чужие идеи и как горячо она пыталась до чего немедленно пересадить их на русскую почву. То есть была она слишком опьянена до чего страстным желанием бунтарского обновления всего так разом и вся. Но какой-либо вполне настоящей силы во всем этом почти так и не было — одна крикливо-обличительная страстность, быстро уходившая в пустую риторику. А ведь новую правду в обществе создает не сварливое и яростное порицание прошлого, а вполне действенное восхождение над всеми его былыми недостатками. Одно лишь растравляет души и рождает желание все разом весьма спешно сокрушить. Разрушение же, даже самое громкое, не создает ничего, кроме пустоты — в том числе и пустоты нравственной. Ярым насилием можно отбить удар, вполне всерьез угрожающий сегодняшнему дню. Но светлый завтрашний день с его помощью построить будет никак нельзя. Внешняя война и внутренний переворот никак не одно и то же. Отражая то чисто внешнее вторжение, народ, несмотря на лютые свои страдания, явно же укрепляет самого так себя и всю свою строго иерархичную государственность. Революционно разрушая свое собственное отечество откуда-то изнутри, он столь уж тщательно соскребает тот самый плодородный слой почвы, в который только и могли бы быть посеяны семена самого наилучшего грядущего. А потому та революция и никак не вела народ куда-то ведь весьма так далеко вперед. Она вела строго назад — в тьму, в откат, в дикость, показно прикрытую громкими и пустыми словами. И система эта с самого еще начала своего существования до чего обильно питалась соками крайне наивных человеческих иллюзий. Броские лозунги и вправду могут ослепить страстно жаждущую чуда невежественную толпу. Но этот мир к лучшему воззваниями перестраивают только жаждущие власти дармоеды и демагоги, напрочь ослепленные собственными непомерными амбициями. 342 Да только кое-кто явно предпочитает всего этого вовсе-то никак не примечать, до чего еще благородно питаясь одними только книжными мыслями, весьма вяло же шевелящимися в глубинах сонного общественного сознания. Однако вся та суровая печаль о крайне тяжкой участи народа — это еще совсем
