всю чрезвычайную тяжесть советской действительности. То есть пока интеллигенция грелась у жаркого камина литературы, народ мерз в реальной жизни оставшись совсем без всякой защиты. Правда возражающие были оно их было слишком мало, а вот когда здорово тряхнули как следует и всю ту совершенно так лояльную к власти интеллигенцию вот тогда это конечно страшный 1937 год время жутких сталинских репрессий. 335 Ну а за те два предыдущих десятилетия все та же духовная благодать столь откровенно разливалась от дна до самого верха образованного общества в сочетании с тем самым весьма безоговорочным неприятием диких реалий отчаянно серой и ныне сколь еще радостно былой российской жизни. И это как раз именно та суровая отчужденность от темного прошлого во многом и помешала подлинному единению народных масс и просвещенной интеллигенции в борьбе за настоящее, а не липовое светлое будущее. Зато несколько позднее все это разноликое общество оказалось возможно скрепить уже насильно — кровавыми рукавицами сталинского террора. Причем свою довольно немалую лепту в более чем длительное существование этой системы внесли и белые: их собственные жестокости, расправы и тыловое беззаконие тоже вот вполне расширили пределы допустимого насилия. После почти мгновенного обрушения и без того довольно хрупких стропил самодержавия нравственные опоры страны более чем быстро дали страшный крен, и государственный быт оказался в руках сущей анархии. Да только, как на это ни посмотри, а само же падение самодержавия было сколь еще явно подготовлено до чего ведь долгой подрывной работой. Она шла и шла долгими десятилетиями и именно к 1917 году как раз и принесла весь свой отвратительно кровавый плод. Причем предпосылки ко всему тому создавались не только вот изнутри, но и более чем явственно же снаружи. И это вполне ведь понятное дело кому всего того важнее было как есть так медленно, но верно лишить Россию ее самостоятельной исторической воли и превратить ее в зависимую и ослабленную страну. При этом и внутри самой России нашлось весьма вот немало людей, искренне принявших чужие намерения “облагородить” их крайне отсталую державу. Правда побуждения их до чего нередко были удивительно чисты. Но им явно не хватало главного — той искры трезвого разума, которая разом и превращает благие намерения в мудрые дела. А как-то иначе оно и быть не могло: их представления о человеческом счастье были слишком весьма так оторваны от
