нечто новое, старое не перерабатывало его в себя, а слепо рушилось и загнивало у самых так его глубоких корней? И вот на этот вопрос до чего еще точно отвечает Салтыков-Щедрин в «Истории одного города»: «Развращение нравов дошло до того, что глуповцы посягнули проникнуть в тайну построения миров, и открыто рукоплескали учителю каллиграфии, который, выйдя из пределов своей специальности, проповедовал с кафедры, что мир не мог быть сотворен в шесть дней. Убогие очень основательно рассчитали, что если это мнение утвердится, то вместе с тем разом рухнет все глуповское миросозерцание вообще. Все части этого миросозерцания так крепко цеплялись друг за друга, что невозможно было потревожить одну, чтобы не разрушить всего остального». И именно этим весьма разлагающим душу фактором впоследствии и стала полная утрата веры — в Бога, царя и отечество. После этого большевистская агитация уже явно так падала на вполне готовую почву. Они, с пошлой и лживой жестикуляцией, обращались к солдатам и так до чего давно, уставшим от войны, от вшей, от бессмысленного ожидания, и звали их к простому и грубому выходу: обрезать ружья и идти домой — там, на месте, наводить свой порядок. А те солдаты этого уж и сами давно хотели. 329 Царя уж не стало — и вера пошла на слом, Под грохот железа, под дым, под окопный гром. И сам государь постарался, чтоб враз рухнул весь его вековой трон: Распутину уступив свою славную женушку стал он народу просто смешон. А офицеры кричали: потерпим, Господь воздаст! Да только солдату был ближе домашний пласт. Что было до Бога солдатской больной душе, Когда только хата и снилась в сыром блиндаже? 330 Лев Толстой тоже, по мере сил, более чем явственно разлагал русское общество тем еще ничем уж неуемным пацифистским прекраснодушием, своими хождениями в народ и всей той нравственной атмосферой, в которой живая действительность явно уступала место красивой моральной позе. От всех тех словоохотливых исканий в умах остались прежде всего брожение, разброд и весьма смутное тяготение к чему-то вовсе несбыточному, но сколь так при этом небесно прекрасному. А оно чересчур аморфно и восторженно чтобы быть вполне настоящим ориентиром в пыли и грязи нашего самого так на редкость обыкновенного житья-бытия. И именно чтобы подобное нищее духом доброжелательство не увлекало общество в сторону до чего еще призрачных иллюзий, нужно было то одно: создать такие
