политику. Он мог творить лишь тогда, когда на его докладе было собственною Его Величества рукою начертано: – согласен, утверждаю или быть по сему. Без этой санкции он ни на что не решался. Он был сыном скромного армейского капитана и мелким псковским помещиком. Рожденный ползать, он не мог летать. Его ум, широкое образование, богатые знания, личная солдатская храбрость и честность разбивались о робость перед кем-то высшим, перед начальством. Он не мог воспарить и презреть все и идти напролом. Он был притом честолюбив и хватался за власть. Он себя любил больше, нежели армию, и армию любил больше России. Он стал главнокомандующим, но он не был им. Полная мощь была не у него. Он боялся адмирала Алексеева, ревновал к каждому генералу, которого выдвигала война, и продолжал держаться прежней политики, добиваться на все утверждения Государя». И в этом самом до чего еще строгом смысле дело упиралось не только в генералов, но и в самого государя. Николай II как правитель великой державы оказался слишком так слабым центром верховной воли. В нем странным образом сочетались своеволие, безволие и глубокая набожность — качества, которые в частном человеке могут выглядеть достойно, но для верховной власти нередко оказываются сугубо губительными. Правитель должен быть не только благочестив, но и деятелен. Не только молиться о судьбе государства, но и властно держать ее в руках. Именно этого в решающий момент России и не хватило. 325 И, разумеется, будь тот последний русский государь Николай II не слабым и довольно же легко ведомым человеком, а подлинным носителем исторической воли, он куда так яснее осознавал всю неприемлемость праздной околополитической говорильни. Он также вот вполне должен был понимать и нечто другое: как только начнется расшатывание старого, веками отлаженного государственного механизма, страна неминуемо вступит на путь чрезвычайно опасного кровавого скольжения. И надо бы сказать о том прямо: в русской истории благие начинания демократического характера слишком так часто заканчивались весьма вот трагически. И если бы Николай II действительно обладал подлинной прозорливостью, он никак так не мог бы ни на единый миг забыть этакого горького исторического опыта. А именно потому ему никак не следовало бы идти по пути столь еще поспешного созыва чрезмерно говорливой Думы, а уверенно и статно следовать дорогой самого так постепенного создания местных
