почву для всех своих только грядущих свершений. И ведь главное задолго еще до всякой революционной катастрофы все это весьма смутно так ощущалось в русской литературе. Недаром Грибоедов в «Горе от ума» восклицал: «Когда избавит нас творец От шляпок их! чепцов! и шпилек! и булавок! И книжных и бисквитных лавок!..» 291 И вот почему же это нечто подобное столь откровенно претило литературному герою Грибоедова? А уж не потому ли, что во всем том вышеперечисленном еще изначально таилось нечто чересчур расхолаживающее и злое — нечто, что без конца и края отдаляло жизнь высшего света от той безумно огромной, суровой и подлинной России? Целые поколения выросли на пряничных сказках о сладкой жизни, столь откровенно заслонявших собою весь тот дикий мрак народного невежества. А между тем именно в этаком невежестве и скрывалась почва для самых страшных человеческих явлений. То есть как раз из-за всей той духовной зашоренности русской интеллигенции те, кто должны были направлять народ, сами вот оказались чересчур слабыми, бесхребетными, а нередко и вовсе так совершенно беспомощными. А потому страну затем полностью же захлестнула волна ожесточенного хамства и тупого невежества. Люди, в один миг поднявшиеся с самого дна общественной жизни разом вот, повели войну против собственного народа. И уже почти не имело никакого значения, на чьей это стороне они до чего еще бойко стояли. Сторону можно было при случае и переменить, коли верная поддержка той прежней явно так ныне переставала вести к твердой победе. Ведь как есть вот только многим важно было одно: примкнуть к торжествующей силе, а не остаться в лагере побежденных. Однако даже и среди людей верных данному слову и морально никак так не гибких до чего зачастую бытовало та самая более чем безнадежная отчужденность. 292 И не в том ли вот явно и состояла беда всей русской интеллигенции, что она так и не сумела хоть сколько-то приблизиться к своему собственному народу? Причем для этого прежде всего следовало бы несколько меньше чураться его грубого невежества и чрезвычайной простоты. И вот даже и на фронтах Первой мировой войны, где солдаты и офицеры явно сходились вполне вплотную, между ними все равно зияла точно та глубокая пропасть. И с одной стороны тут стояла весьма утонченная европейская культура офицерства, с другой — внешне грубая и почти беспросветная народная масса, вовсе так ни с какого бока не включенная в эту
