а нередко и лютая смерть всех тех, кто их копил для себя и лично своего удовольствия. И потому этот дикий разгул неизбежно вел к озлоблению — как внутри армии, так и вокруг нее. Причем у Колчака ситуация была еще явно так намного потяжелее. И вовсе так не случайно именно его фронт и рухнул тогда первым. А впрочем его власть изначально носила искусственный характер — во многом будучи навязана чисто откуда-то извне. Сам он держался как носитель «высших принципов», но на практике действовал чересчур грубо и прямолинейно. В его поведении сочетались имперская самоуверенность и жесткость, почти не знавшая никакой должной меры. Он как будто бы видел себя римским правителем: подавить мятеж — значит начисто залить его кровью врагов империи. Но в условиях столь откровенно распадающейся на куски страны это уже не было силой. Это было разве что только сущим ускорением той еще грядущей катастрофы. 290 Причем все его сколь еще отчаянно доблестные подчиненные были с ним явно так полностью вот заодно. Иначе и быть оно никак не могло: сама их цель до чего незаметно превращала в норму то, что еще вчера казалось совсем же немыслимым зверством. Ну а отныне годились абсолютно любые должные средства. То есть вполне дозволялось буквально все, что угодно если речь шла о самом скорейшем воплощении всего того кем-то задуманного в столь безупречно реальную жизнь. Причем все это должно было прийти совсем не иначе, а именно во имя света и добра, правда каждая из сторон вполне резонно понимала эти чисто так удивительно же умозрительные понятия разве что как есть во всем чисто по своему. И это крайне же подвешенное состояние очень даже точно выражено у Булгакова в его «Белой гвардии»: «Вернулся старший Турбин в родной город после первого удара, потрясшего горы над Днепром. Ну, думается, вот перестанет, начнется та жизнь, о которой пишется в шоколадных книгах, но она не только не начинается, а кругом становится все страшнее и страшнее». И главное именно в этом и заключалась вся суть тогда вот ярко происходящего. Зло уж точно ведь никогда не возникает совсем ниоткуда. Оно не выскакивает вдруг, в том самом до конца так готовом виде, перед глазами всего честного народа. Оно до поры до времени достаточно долго вызревает. Сколь медленно и нарочито всею силой ума точит и точит свои и без того острые зубы. То есть до чего еще исподволь со всей тщательностью подготавливает
