подняться над прежним уровнем понимания, — а уж затем разговаривай с ним на равных, сколь угодно вальяжно и даже несколько менторски. А иначе он попросту не способен будет понять тех вещей, которые столь старательно и убедительно пытаются ему внушить, не подняв предварительно ни его ум, ни его душу на хоть сколько-нибудь более образованный уровень. Причем если простой мужик чему-то и внимает, то это вовсе не означает, что он этому сколь еще запросто поверит. Он ведь вовсе так не может быть уверен, что посредством всех этих барских нововведений хоть что-нибудь перепадет и ему самому на хлеб насущный. А именно, что хоть какая-то вообще доля живых денег и вправду затем окажется в его извечно пустом кармане. И так оно было буквально во всем, а не только в каких-то отдельных мелочах. Тот нищий духом и телом народ попросту никак не верил в саму возможность какой-либо лучшей жизни. Барин же, напротив, истово в нее верил — но верил лишь потому, что жил всеми теми томными надеждами, которыми до него грезили светлейшие умы Европы. Однако крестьяне, с самого детства не привыкшие смотреть на помещика иначе как исподлобья, попросту не могли увидеть в этом благожелательно провозглашаемом равенстве ничего иного, кроме возможности разрушения — низведения дворцов до уровня тех самых давно покосившихся хижин. 240 Для них был вовсе никак неведом сладостный миг познания чего-либо нового — им куда привычнее был горький и едкий корень всякой книжной премудрости. А потому и прозябают они в своей — для них самих ничуть не хуже прочего уютной — социальной лужице и, надо сказать, безмерно довольны этаким весьма милым для них обстоятельством. И всякий, кто без особой причины попытается извлечь их из этой лужицы, предвещая при этом неизбежный и тяжелый интеллектуальный труд, — в их глазах неминуемо предстанет как подлый враг их векового покоя и столь привычного им умственного совершенно бездейственного (в сугубо интеллектуальном смысле) благоденствия. Да вот ведь тому, кто начнет елейно призывать их всем сердцем соприкоснуться с каким-то крайне призрачным и вовсе безликим счастьем, в которое нужно лишь безоговорочно поверить, — они будут внимать, широко раскрыв рот и развесив уши. Особенно если для этого им потребуется всего лишь только одно: отринув вериги той веры, которая многим из них уже давно опостылела, заодно при этом разом избавиться от всех тех, кто столетиями доселе их всячески притеснял. Именно таковое
