правило свойственных многим представителям его народа. И вот уж, к примеру, Чехов в своем до чего удивительно ярком рассказе «Именины» весьма откровенно обнажает всю глубину лицемерия светской жизни того еще дореволюционного мещанского общества. И при этом он словно в сердцах так и возносит руки, будто умерщвляя само будущее — будущее, в котором будут точно так же присутствовать беспардонная ложь и казенные личины, тщательно натянутые на те самые отчаянно постные физиономии. Но все это в то же время разве что лишь разжигало и разжигало пламя, которое, как предполагалось, должно было на редкость яростно сокрушить все вокруг. Ну а тем до чего еще безжалостно же обезглавить того самого «змея Горыныча» более чем безнадежно старого социального зла. А между тем на деле было ведь необходимо нечто совсем уж иное, а именно всею силой откровенного слова так и высекать искры, обвиняя тех, кто действительно виновен в запустении людских душ. А впрямь надобно было тогда выводить на чистую воду тех, кто напрочь погряз во всех грехах, столь неприлично нежась на перинах неправедно нажитого богатства. И делать это следовало не абстрактно, а прямо и в лоб, не взирая на лица, яростно глаголя обо всех тех темных делишках больших и малых взяточников и казнокрадов. Причем тут и спорить нечего: дореволюционное общество тоже было далеко не чистым. И, следовательно, в случае меткой и крайне агрессивной критики в свой адрес многие его представители наверняка наградили бы именитого писателя целым ворохом гнуснейших и отвратительнейших ярлыков. И вполне вот возможно, что при таком раскладе Чехов не стал бы тем более чем безупречно великим общемировым классиком. Зато, быть может, его светлое отечество ныне и близко не зависело бы столь еще сильно от взлетов и падений цен на нефть. И для этого вполне могла быть весьма веская и до чего серьезная же причина. Ведь как-никак, а довольно немалое число представителей интеллигенции едва унесли ноги из страны вечных советов, а из тех, кто остался, совершенно выбыли из числа живых уже в первые послереволюционные годы. Правда далеко не всегда это происходило чисто физически, однако вот кто были начисто парализованы страхом свой творческий потенциал никак совсем так не реализовали. Причем точно тогда с лишком же хватало всех тех, кто попросту никак не выжил затем в сталинских лагерях, где жизнь была хуже чем смерть. А вот кабы вся история 20 столетия пошла уж несколько так
