постепенного становления якобы вполне вот более совершенной жизни. Нет — прежде так всего они были самым наглядным результатом поразительно прозрачного неумения большевиков разумно управлять хоть чем-либо еще вообще. Правда обещать они умели — громко, помпезно, обстоятельно и без всякой устали. Но все, что хотя бы отдаленно же требовало подлинных знаний, опыта, расчета и трезвого понимания реальности, а не одной лишь слепой веры, неизменно оказывалось вовсе за пределами их сколь восторженно декларируемой компетенции. И простой народ довольно скоро это полностью до конца осознал. Он вполне воочью увидел, что за всеми теми многословными обещаниями скрывается одна только звенящая в ушах пустота — и попросту разуверился в них разом и навсегда. Народ он вполне верно в них распознал ту самую липкую «лапшу на уши», из которой, как известно, никакого супа точно не сваришь. Вот только уйти от той новой действительности было уже явно так никак невозможно. Каждый пролетарий отныне оказался скован тяжелыми, почти неразрывными цепями большевистской идеологии — идеологии, чьи ревностные адепты выглядели сущими праведниками лишь перед лицом нищего, обессиленного и беззащитного народа. Эти холодные оковы краснознаменного быта до того тяжко легли на людские запястья — и именно с этого как раз вот и началась эпоха самого непрерывного насилия над душой и телом всего прежнего, дореволюционного общества. Народ, разумеется, довольно вскоре поднялся против новых, сурово идейных и беспощадных поработителей. Но даже весьма многочисленные жертвы при подавлении широких крестьянских восстаний не могут сравниться с тем стремительным и беспощадным перемалыванием деревни, которое принесла с собой коллективизация — уничтожавшая вместе с населением и весь тот прежний никак, непокорный большевикам уклад сельской жизни. И все это — во имя так называемых безумно светлых идеалов. И это именно ради них люди вновь уж дошли до самых пределов первобытного отчаяния — до той черты, за которой человек, как в далекие времена каменного века, превратился в съедобную пищу для других людей. 176 И все-таки та исключительно же пресловутая «калекотивизация села» вовсе не была тем самым разве что ведь единственным источником той на редкость бесконечной человеческой деградации, до которой некогда вполне еще дошла извечно же тощая советская действительность. В годы до чего суровой военной поры, как и в лагерях ГУЛАГа, разбросанных по всей
