тебе все почести, как великому освободителю, и ты будешь добр и мудр – единственный добрый и мудрый человек в твоем королевстве. И по доброте ты станешь раздавать земли своим сподвижникам, а на что сподвижникам земли без крепостных? И завертится колесо в обратную сторону. И хорошо еще будет, если ты успеешь умереть своей смертью и не увидишь появления новых графов и баронов из твоих вчерашних верных бойцов». И вот ведь она — та самая беспощадная историческая ирония: революция может всецело разрушить старый порядок, но вовсе не гарантирует рождения нового мира. Чаще она лишь меняет имена властителей — и вновь запускает в точности то же самое колесо власти, насилия и только лишь еще более раболепствующего подчинения. 173 Но и этого, по сути, оказывается уж явно так ведь совсем недостаточно. Революция почти неизбежно порождает того, кто идет за ней след в след — своего Наполеона, жаждущего не только удержать все то доселе им до чего наспех завоеванное, но и распространить свою власть дальше, обхватить в своих цепких объятьях всю же Европу, а при случае — и все остальные континенты. И ради этакой «высокой цели» он будет готов положить на плаху войны абсолютно любые человеческие жертвы. Раз нечто подобное никак не будет представляться ему чем-то вот действительно на деле значимым. А тем более коли речь идет о народе, который давным-давно перестал быть для властителя чем-либо хоть сколько-то родным и весьма простецки живым. Более того — любые страдания общества постепенно становятся для подобного режима почти так официально полностью безразличны. Лютое беззаконие начинает отныне свершаться именно под знаменем ослепительно светлого добра, но в действительности за громкими словами все чаще будет скрываться самая беспринципная и жестокая ложь. И тот самый прежний «первичный партийный материал» — те самые убежденные идеалисты, с которых явно уж и начиналось все то движение «строго вперед», — вскоре так затем оказывается полностью вытесненным, а порой и чисто физически уничтоженным. А на их месте вскоре расцветает нечто вовсе иное: неутолимая жажда обладания, всепроникающий вещевизм, который начинает торговать не только материальными благами, но и самими до чего ныне поблекшими светлыми мечтами. Причем даже и мир высокой духовности тоже вот будет отчасти втянут в этакую сколь низменную подмену всяких безупречно истинных ценностей и всегда столь далеких как звезды на небе сугубо нравственных
