удерживали их в пределах самой элементарной человеческой гуманности. И тогда, в этом неописуемом хаосе революционных явей, близкие люди — нередко кровные родственники — начинают без колебаний обрекать друг друга на самую мучительную смерть, не испытывая при этом ни раскаяния, ни страха возмездия. И главное это вовсе не мелкие корыстные интересы толкали тогда людей к оружию. Нет — миллионы, воодушевленные как есть уж поспешно усвоенными ими бравыми идеями, с гордо поднятой головой вступали в бой ради совершенно так призрачных, всецело же воображаемых благ никак несбыточного грядущего. А противостояли им те, кто был доверху переполнен горьким и вполне оправданным недоверием ко всем этим обещаниям. То есть те кто остался полностью же равнодушен к тем самым до чего еше пресловутым радостям некоего грядущего бесклассового и безмятежного дальнейшего существования. 172 Но без тех самых внешних, грубо давящих на народ обстоятельств — равно как и без чрезмерно мечтательной, внутренне разогретой интеллигенции — ни одна революция, по существу, нигде и никогда не могла бы действительно состояться. А потому Виктор Гюго, пожалуй, все-таки явно вот заблуждался, вполне всерьез словно Зевс с небес меча молнии утверждая в своем романе «Отверженные» столь решительно антиэволюционные, почти так фаталистические истины: «Каждая революция, будучи естественным свершением, заключает в самой себе свою законность, которую иногда бесчестят мнимые революционеры; но даже запятнанная ими, она держится стойко, и даже обагренная кровью, она выживает. Революция – не случайность, а необходимость. Революция – это возвращение от искусственного к естественному. Она происходит потому, что должна произойти». Ну и как именно можно будет вполне уж делово возразить на подобную исключительно на редкость затасканную самоуверенность во всей той до чего строгой исторической неизбежности? Да вот уж разве что тем самым сколь еще горьким предупреждением, которое столь еще звонко звучит в романе братьев Стругацких «Трудно быть богом»: «Ты еще не знаешь, подумал Румата. Ты еще тешишь себя мыслью, что обречен на поражение только ты сам. Ты еще не знаешь, как безнадежно само твое дело. Ты еще не знаешь, что враг не столько вне твоих солдат, сколько внутри них. Ты еще, может быть, свалишь Орден, и волна крестьянского бунта забросит тебя на Арканарский трон, ты сравняешь с землей дворянские замки, утопишь баронов в проливе, и восставший народ воздаст
