правила бездумно, не видя перед собой никакой народ, а только серые массы в которых она нуждалась как в точке абстрактной опоры, то вот никак только больше… Все первоначальные лозунги власти были тут же забыты и превратились в простые фетиши с помощью, которых простой люд держали в полном и чисто временном ослеплении. Да и вообще, как говорится коли огромные массы населения были поставлены перед самой реальной угрозой голодной смерти, то и громкие лозунги свободы, равенства и братства оборачивались одной только своей самой страшной же противоположностью. Свобода сама собой превратилась в свободу умирать, равенство — в равенство перед болезнью и истощением, братство — в братство общей нищеты, разрухи и в конечном итоге могилы. Причем все это стало самым так прямым следствием гражданской войны — той до чего еще неизбежной спутницы всякой революции, которая разрывает общество на части и сталкивает доселе близких людей лбами друг с другом. От страны к стране различается один лишь только масштаб общей трагедии: в Англии — десятки тысяч погибших, во Франции — сотни тысяч, в России — миллионы. И, быть может, самая страшная ее сторона состоит не только в числе людских жертв, но и в том, что в годы братоубийства народ теряет всякую свою нравственную опору. Лучшие люди начинают уничтожать друг друга — во имя старых верований или новых идеологий, во имя прошлого или во имя обещанного светлого грядущего. И именно тогда и происходит то может быть и временное, но сколь безмерно тяжелое нравственное обнищание общества, последствия которого будут ощущаться затем еще до чего только долгие десятилетия. 171 И, разумеется, вполне налицо самая так весьма наглядная закономерность — почти уж историческая последовательность, постепенно переходящая в ранг самого очевидного факта: где бы в Европе ни вспыхивала революция, вслед за ней неизбежно же начиналась кровопролитная гражданская война. И исход ее, как правило, вовсе не напоминал завершение войны Севера и Юга в Соединенных Штатах нет то уж явно была самая безумная катастрофа. И ведь раз за разом была она куда только поболее глубокой и безмерно во всем разрушительной. В такие времена внезапно становится возможным то, что при иных обстоятельствах казалось бы явно немыслимым: полное раскрепощение душ, прежде скованных хотя бы самыми мелкими остатками нравственных ограничений. Ослепленные яростью, люди разрывают последние звенья тех цепей, которые еще пока вот
