именно ее и объявили самым естественным очагом всякой до чего злокозненной контрреволюции. Следовательно — рассуждали идеологи власти — источник возможного сопротивления должен быть напрочь устранен не только политически, но и физически. Тем временем на железнодорожных путях неделями стояли вагоны, доверху наполненные зерном. Его было так много, что вывезти его сразу никак не представлялось действительно возможным, однако это совсем вот никак не влияло на судьбу голодающих. Мешки с хлебом грузили на платформы и ставили под усиленную охрану — не для того, чтобы распределить среди нуждающихся, а чтобы никто из отчаявшихся крестьян не смог взять хотя бы малую часть того, что прежде принадлежало им-то самим. Позднее все это зерно было вывезено и реализовано за границей. Так государство распорядилось урожаем, изъятым у тех, кто его вырастил, — не считая нужным ни объяснять, ни оправдывать перед ними свои совершенно бесчеловечные действия. 170 В те самые годы, когда зерно охранялось на путях и отправлялось за границу, в деревнях люди умирали от голода — и доходили до такое крайности, о которой трудно говорить без содрогания: люди до чего запросто тогда доходили до прямого каннибализма. И разве не в свете всего этого и впрямь-таки сходу обнаружилась самая явная цена всех тех возвышенных, но при всем том и впрямь более чем безмерно опередивших всякое свое время весьма же утопических идей? Практическое воплощение бездумно благих замыслов слишком вот часто рождает совсем не то сколь еще сладостно наобещанное счастье, а разве что новый круг безумных страданий. Всякий раз когда некие абстрактные идеалы сколь ведь сходу навязываются живой жизни без всякого учета самой ее природы, они до чего сходу так превращаются в силу разрушения — и тогда земля становится сырой уже не от дождя, а от крови, пролитой не на поле боя, а внутри самого народа. И речь здесь вовсе не идет об одной лишь разве что самой зловещей 1937-й године. Речь идет о долгих десятилетиях самого непрерывного насилия, голода и страха — о целой эпохе, во времена которой миллионы людей оказались явно так обречены на лишения и гибель в связи с решениями безликой клики дорвавшейся до самых высот политической власти. И та власть была именно безликой все те портреты в рамочках выражали не чью-то вполне конкретную людскую сущность, а бесовское бездушие и впрямь-таки разом вознесшейся на самые небеса совершенно бесславной большевистской когорты. Она
