насекомое — такое, которое давят без злобы, без страсти, без внутреннего сопротивления… просто потому, что оно оказалось в нашем доме совершенно лишним. 168 Голодомор явился одним из тех наиболее наглядных проявлений предельно прагматичной политики советского государства — политики, направленной прежде всего на подавление и слом тех слоев общества, которые пока еще сохраняли некоторую самостоятельность духа и силу сопротивления. Речь тут шла не только об экономическом принуждении, но и о самом откровенном стремлении считай вот окончательно же подчинить страну системе власти, вполне ведь претендующей на самое абсолютное право фривольно распоряжаться жизнью и смертью своих граждан. Целые эшелоны зерна сознательно удерживались вне досягаемости крестьян — тех самых людей, у которых этот хлеб был ранее изъят. Урожай, выращенный их трудом, был насильственно обращен в государственный ресурс, тогда как сами производители лишались всяких средств ко всему своему дальнейшему существованию. В логике власти это выглядело как акт высшего распоряжения: государство, объявившее себя источником земли, порядка и самой возможности жизни, тем самым считало вправе потребовать полной и безусловной от себя уж дальнейшей зависимости . Если все ныне даровано сверху — значит, все и принадлежит именно так дарующему. И потому всякий гражданин отныне объявлялся навеки обязанным государству — за небо над головой, за землю под ногами, за само право существовать. Само же государство, провозгласив себя единственным источником благ, не признавало за собой абсолютно никаких взаимных обязательств. 169 Советская власть довела ограбление земледельцев до самой запредельной черты — отбиралось все: запасы хлеба, скудные припасы, последние остатки продовольствия, которыми крестьяне пытались перебиться зимой. Люди оставались фактически без всяких средств к своему дальнейшему существованию — и должны были, по замыслу власти, покорно принять свою участь, не ожидая уже никакой дальнейшей «отеческой заботы» со стороны государства. В официальной логике происходящее оправдывалось весьма вот просто: крестьянство объявлялось совсем неблагонадежным, склонным к сопротивлению, способным в любой момент восстать супротив установленного ныне порядка. Особенно подозрительным считалось зажиточное хозяйство — та самая социальная среда, в которой сохранялись привычки самостоятельности, собственности и экономической независимости. И потому
