тяжеловесного: «Так и должно быть, раз барин велел»? В России же, истощенной и во многом явно утратившей всякую свою собственную способность к трезвому самоосмыслению, народ оказался сколь еще болезненно одурманен совершенно вот вовсе пустыми надеждами. И ведь ради этих надежд люди до чего нередко были готовы на все — даже поднять руку на самого близкого человека. А уж на тех, кто считался «чужим», — тем только более светила лютая смерть! И потому вовсе не стоит слишком уж поспешно возлагать всю ответственность на неких чужеродных злодеев. И вовсе не надо бы сколь еще многое на редкость вот до кучи валить на каких-либо абсолютно чужих иродов – все наихудшие злодеяния советского режима осуществлялись именно как раз посредством самого русского народа! 167 Однако весь тот безлично-суровый прагматизм большевиков во многом является самым наглядным следствием чисто стронного европейского влияния. А именно самое уж до чего непосредственного следствия всей той волны холодной целесообразности, столь откровенно вытесняющей живую человеческую логику. То есть чему-то в чем и вправду хоть как-то еще вполне остается место чувству, состраданию да даже самому элементарному отвращению перед всякой той ничем неоправданной жестокостью. И этакая книжная премудрость и создает затем личностей в которых вполне естественная людская нетерпимость и гнусь весьма вот всерьез обрастают жирком весьма надменного при всем том благодушия внутри чьего-то ума и сердца. И вот она — эта совсем бестрепетная душа, раскрытая во всей своей пугающей ясности, столь точно и беспощадно обрисованная Достоевским в его «Бесах»: «Исполнительная часть была потребностью этой мелкой, малорассудочной, вечно жаждущей подчинения чужой воле натуры, – о, конечно, не иначе как ради "общего" или "великого" дела. Но и это было все равно, ибо маленькие фанатики, подобные Эркелю, никак не могут понять служения идее, иначе как слив ее с самим лицом, по их понятию, выражающим эту идею. Чувствительный, ласковый и добрый Эркель, быть может, был самым бесчувственным из убийц, собравшихся на Шатова, и без всякой личной ненависти, не смигнув глазом, присутствовал бы при его убиении». Убийство без мотива и всякой затаенной ненависти — вот, пожалуй, самый верный признак того, что ближний совсем так отсель перестал восприниматься как какой-либо человек. Это уж и есть момент самого окончательного превращения живого существа во вредное
