существования. Да и вообще сама фигура вождя в нацистской идеологии, несмотря на колоссальный культ личности, куда чаще трактовалась только как проводника высшей исторической миссии — пророка или выразителя самой наилучшей судьбы всего народа. В советской же модели культ власти нередко приобретал еще более тотальный характер: власть мыслилась там как величайший первоисточник самой так сказать новой исторической реальности. 165 Разница эта во многом объяснялась и тем, что на Руси вполне исторически сложилось совершенно особое отношение к власти. В социальной сфере жизни сколь еще долгое время никак не существовало хоть сколько-то иной высшей силы, кроме барина — и его повседневной, ничем не ограниченной воли. И коли барин чего-то повелевал значит, так тому и быть. Пусть даже ценой всему тому будет великий мор до чего многих миллионов крестьян. А следовательно и могли стоять под усиленной охраной вагоны с зерном, что было объявлено «неприкосновенным стратегическим запасом», в то время как люди по селам умирали от голода. Однако раз велено — значит, иначе тому и должно же быть. Поскольку сам факт приказа уже вот считался вполне достаточным основанием для его самого неукоснительного исполнения. Всевластные распоряжения любого хозяина жизни и смерти вполне же воспринимались словно так вполне безупречно естественная и привычная мера вещей — как норма жизни, без тени сомнений принятая всеми и фактически каждому вменяющаяся в самую до чего еще суровую обязанность. Об этом сколь еще вполне характерном общероссийском явлении весьма образно пишет в своих Норильских рассказах Сергей Снегов: «Ты срок тянешь, я — служу, — без злости разъяснил мне один вохровец. — Распорядятся тебя застрелить — застрелю. Без приказа не злобствую». Думаю, если бы ему перед утренним разводом вдруг приказали стать ангелом, он не удивился бы, но, покончив с сапогами, неторопливо принялся бы натягивать на спину крылышки». 166 Добреть или звереть по чьей-то чужой указке свойственно прежде всего тем людям, которые еще издавна были приучены считать вполне до конца естественным одно только самое же вовсе так неизменное положение вещей: они — всего лишь разве что пешки, мгновенно и без колебаний исполняющие чужие, безапелляционные приказы. На Западе подобное обычно трактуют как более чем веское и серьезное влияние на совершенно безликие массы. Но разве это по всей своей сути уж отличается от покорного,
