когда страна оказалась униженной, разоренной и фактически отброшенной к самому краю бездны нищеты, да и вообще в широком смысле около вконец разбитого корыта. После совсем так безнадежно же нелепого для нее окончания Первой мировой войны ей было суровой силой навязано положение, исполненное внешнего блеска дипломатических формулировок, но по сути продиктованное жесткой и беспринципной алчностью победителей. А именно тех самых союзников по Антанте, чьи личные интересы оказались куда только весьма поважнее всякого будущего европейского равновесия. Вот тогда-то и возникла насущная потребность в тех до чего хлестких националистических мифах — в идеях о высшей германской расе, о попранном достоинстве, о необходимости самого незамедлительного исторического реванша. Но все же было бы самым чрезмерным упрощением считать, будто все это являлось разве что заранее выстроенным и до конца продуманным планом — холодным замыслом, направленным исключительно на то, чтобы разжечь ярость германского общества и впоследствии натравить его на новую, принципиально отныне иную — большевистскую Россию. Нет, в истории всегда остается место и для более простых, куда менее рационально в некое некому заранее неведомое грядущее так уж подчас даже и поневоле бредущих сил. Никак не следует забывать и о тех до чего еще самых обыкновенных хищнических инстинктах — тех, что порой вполне уживаются даже вот с внешней утонченностью и культурной изысканностью европейских обществ, столь благопристойных за повседневной трапезой и настолько при этом отчаянно беспощадных в борьбе за силу и влияние. 158 Причем одной из тех наиважнейших же почв, на которой впоследствии и взошли ростки нацистских идеологических фантазий, собственно так было не одно только сколь еще массовое национальное чисто так немецкое самолюбование, что и впрямь нашло пристанище в сердцах сколь еще многих простых германцев. Нет уж совсем не меньшую роль тут сыграло и самое вдохновенное воспевание героико-патетических образов чисто немецкого духа в романтической литературе XIX века. К тому же тот еще самый бесславный исход Первой мировой войны принес Германии не только физический голод, но и безумно глубочайшее чувство унижения — унижения нации, привыкшей считать себя культурной, образованной и исторически значимой. Никак невозможно будет безо всяких же последствий заставить людей, привыкших ко вполне определенному укладу жизни и социальной устойчивости, совсем внезапно начать
