яростное порицание, то сколь безудержное же восхваление, а чаще самое беспорядочное смешение и того и другого — в конечном счете становилась предметом обсуждения для серой толпы. До нее, не мытьем так катаньем, лениво докатывались мелкие осколки и отголоски бурных интеллигентских дискуссий. 152 И, кстати, весьма существенному разложению всякой простой и естественной духовности тогда во многом способствовали томные взгляды, устремленные в далекую перспективу — в некое воображаемое, ослепительно светлое будущее. Оно виделось удивительно добрым и справедливым, но непременно лишенным всех атрибутов старого крепостничества — да и вообще всего того, что хоть сколько-нибудь было связано с сильным российским государством. Причем речь шла не только о неприятии конкретных порядков, но и о полном отторжении самой идеи государственности, которую многие привычно связывали лишь с одиозной фигурой последнего императора. Его гибель в результате террористического акта для части дореволюционных либералов представлялась суровым, но необходимым концом самой несвободы — окончательным крушением жестокого деспотизма. Однако на деле этот шаг стал скорее предвестием конца эпохи разума и законности. То, что воспринималось как движение вперед, в действительности обернулось откатом назад — к смуте, подобной той, что некогда предшествовала воцарению дома Романовых. Именно чрезмерность светлых ожиданий и породила затем ту непроглядную тьму, из которой вырос осатанелый большевизм. Будь этих сладостных грез меньше — возможно, судьба Российской империи в XX веке оказалась бы не столь трагичной. После свержения законного монарха поднявшая голову анархия не могла сама по себе вскоре угаснуть естественной смертью. Совершенно очевидно, что ей неизбежно нашлись бы и помощники — те, кто охотно ускорил бы ее разрушительную работу. Но далеко не всякий новый правитель столь решительно и осмысленно превратил бы великую державу в сырьевую базу для внешнего мира. Разве не так в итоге и сложилась судьба того государства, которое мы теперь называем бывшим СССР? 153 Он, разумеется, имел с Западом вполне так более чем наглядные и по-настоящему непримиримые разногласия. И действительно — идеологические вожжи мировой революции совсем недвусмысленно тянули этакую вконец изможденную клячу к бесстыдному и самому вот изнурительному противостоянию, в котором пресловутому «советскому» народу явно доставалась бы роль вечно разутого и голозадого
