стиснув зубы, смиренно отстраняясь, будто укрываясь за собственной сдержанностью. Еще в годы мирной и беспечной жизни они с самой излишней страстностью перечитывали красивые книги, а отчасти именно потому перед лицом крайне невзрачной реальности они и оказались совершенно безгласны. При этом среди них было довольно-таки немало людей, искренне веривших в старую субординацию и потому до конца сохранявших прежнюю учтивость — вплоть до самой униженной, почти рабской почтительности. И именно поэтому в тот самый миг, когда следовало действовать решительно и жестко, их руки сами собой опускались по швам. Причем не только перед теми, кто стоял выше по званию, но и перед теми, кто был весьма так значительно ниже. Урок Февральской революции оказался усвоен слишком буквально — и слишком бесплотным было то самое яркое ощущение совершенно ведь внезапно на всех же разом привалившего чувства бесшабашной свободы. Да уж сколь многие от той революции с самым восторженным придыханием и вправду ожидали чего-то совсем несбыточно нового — почти вот чудесного. И произошло это главным образом только потому, что слишком многие благодушные либералы окончательно позабыли до чего простую истину: все подлинно хорошее в мире прививается воспитанием, а не насилием. Это уж разве что от всего того воинственно злого, зверски разрушительного и бесчеловечного — ничем иным общество защитить будет именно, что никак совсем невозможно. 144 Однако у довольно-таки многих российских интеллектуалов все уж в конечном счете явно сложилось прямо скажем так именно явно наоборот. Все светлое, благородное и, казалось бы, несомненно доброе они до чего нередко стремились насаждать более чем поспешно и жестко — силой, суровым нажимом, а вовсе не поощрениями, основанными на самой простой и вполне понятной чисто житейской человеческой заинтересованности. Зато вот все то до самого же безумия ярое недобро, что было куда и впрямь поболее грозным и разрушительным, чем все их чистые идеалы, они и поныне готовы останавливать разве что самыми добрейшими увещеваниями да пустыми, совсем беспомощно взывающими к разуму порицаниями. Какую-либо более-менее элементарную житейскую логику в их поступках можно было заметить разве что тогда, когда речь сколь, несомненно, шла о чьем-то вполне полностью уж именно так личном вот благополучии. Но ничего подобного вовсе-то совсем никогда не касается тех самых сладостно освещенных прожекторами ожиданий всеобщего счастья
