его кретином». И даже вот внешние его повадки отмечались как странные и нервные: «Керенский не шел по улице обычной походкой — он почти бежал, на согнутых в коленях ногах, что выглядело необычно и некрасиво». 141 Вся та революция довольно быстро — по историческим меркам уж почти так мгновенно — скатилась к самому дешевому и показному популизму, полностью обезличивающему и человека, и общество. Она выдвигала требования безапелляционные, грубые, варварски прямолинейные — направленные лишь на то, чтобы слепой силой навязать до чего скоротечные, безумно же радостно провозглашенные совершенно фатальные перемены. И именно потому все эти грозные воззвания столь еще откровенно призывали раз и навсегда стереть с лица земли весь прежний мир — окончательно, бесповоротно, а главное безо всякого же остатка. Прошлое должно было быть не преодолено, а попросту напрочь отныне упразднено. Подобострастное, исполненное страха подчинение жестоким указам без году неделя самозваных властителей — людей, еще лишь вчера не имевших ни власти, ни ответственности, — и покатило колесо российской истории вниз по самой наклонной плоскости. То есть туда, где вполне могли вновь воцариться каменные орудия — символ варварства, которое при известном развитии событий вполне еще могло бы занять свое место на гербе той самой чисто гипотетической мировой революции. Разумеется что это могло бы случиться только, лишь если бы вся та совершенно безрассудная энергия большевизма и впрямь вот действительно распространилась фактически повсеместно. Но и Белое движение, без всякого сомнения, то же нередко так представляло собой силу столь ведь грубую и плотоядную — воинство, не понимающее главного: народ идет не за самым влиятельным и осанистым, а за тем, кто обращается с ним более достойно. А такого лидера у белых точно вот никак тогда не нашлось. И потому из множества разного цвета хищных стай народ вполне неизбежно выбрал именно тех, кто пообещал больше — и солгал весьма убедительнее. То есть тех, кто щедро направо и налево раздавал не блеклые образы суровой житейской реальности, а до чего яркие обещания вовсе так и невозможного личного счастья причем уже фактически завтра. И главное вполне неизбежное поражение Белого движения во многом было предрешено считай еще заранее — по целому ряду вполне объективных причин. Среди них — наивные и безнадежные ожидания помощи от союзников, чьи интересы далеко не всегда хоть в чем-либо
