верхом. Смотрит проницательно, прямо в глаза, будто ищет ответа в глубине души, а не в словах; фразы — короткие, повелительные. Не сомневается в том, что сказано, то и исполнено. Но чувствуется какой-то нервный надрыв, ненормальность. Несмотря на повелительность тона и умышленную резкость манер, несмотря на это “генерал”, которое сыплется в конце каждого вопроса, — ничего величественного. Скорее — больное и жалкое. Как-то на одном любительском спектакле я слышал, как довольно талантливо молодой человек читал стихотворение Апухтина “Сумасшедший”. Вот такая же повелительность была и в словах этого плотного, среднего роста человека, чуть рыжеватого, одетого в защитное, бегающего по гостиной между столиком с допитыми чашками кофе, угловатыми диванчиками и пуфами и вдруг останавливающегося против меня и дающего приказание или говорящего фразу — и казалось, что все это закончится безумным смехом, плачем, истерикой и дикими криками: “все васильки, красные, синие, в поле!”». В этом описании до чего особенно же ощутима явная двойственность впечатления: внешняя властность — и внутренняя надломленность; жесткость тона — и ощущение болезненной неустойчивости. Фигура, в которой больше нервного напряжения, чем подлинной силы. И, пожалуй, именно в этом — ключ к пониманию всей исторической роли Александра Керенского. 132 Мнение Петра Краснова выглядит достаточно продуманным и внутренне до конца обоснованным, а потому его и можно будет без особых колебаний вполне вот принять. Уж действительно — в эпохи лютой смуты люди сплачиваются вовсе не вокруг самых умных, а вокруг тех, кто быстрее и решительнее других на деле сумел сориентироваться в мутной и тревожной обстановке пасмурного времени. И лучше всего с этим, как ни странно, справляются именно те самые дешевые политические клоуны — люди без внутреннего стержня, зато на редкость ловкие в угодливости и показной гибкости. Они умеют раскланиваться перед каждым встречным, подстраиваться под любую силу, мгновенно менять маску — и потому становятся удобными фигурами для самых разных игроков. Разумеется, такого шута горохового неизбежно начинают дергать за ниточки все, кому только не лень. Он слишком податлив, слишком легок, слишком пригоден для чужой воли. Но чтобы по-настоящему удержаться у самого горнила власти, подобному ходячему пугалу необходимо одно: обрезать все чужие нити, сплести собственную паутину и собрать ее тенета исключительно в своих
