в одно мгновение преобразить всю окружающую действительность откуда-то изнутри — это удел лишь тех, кто обитает в розовых снах, беспечно паря среди светлых фантазий, не имеющих совсем ничего общего со всякой подлинной реальностью. И именно под градом исступленной ярости, под потоком почти нечленораздельных криков негодования чаще всего и рушится все то, что было действительно светлым и жизнеспособным. 128 И чем же в конечном счете могла закончиться вся эта дикая мешанина бойких мнений, непримиримых страстей и взаимного отрицания истинной ценности мыслей и позиций противоположной стороны? И это чисто ведь на почве самой крайней нетерпимости к чужим взглядам, а точно также и на почве столь весьма безапелляционно отстаиваемых убеждений, произносимых с пеной у рта, и возникла затем та самая власть, для которой всякое инакомыслие становилось не просто ошибкой — а самым прямым проявлением вражеского заговора. А с врагами, как известно, никак не церемонятся. Впрочем, какого-либо более светлого будущего России сама логика революционных событий еще изначально вовсе совсем уж не предвещала. То есть в тот исключительно так краткий переходный период у руля государства оказались люди чрезвычайно громогласные, но при этом сколь болезненно щепетильные — те самые чистоплюи, для которых сама мысль о пролитии крови по их собственному приказу была почти уж никак абсолютно невыносима. И это при том, что для вполне должного сохранения реальной политической власти ее, как то ни будет парадоксально, до чего уж нередко приходится удерживать именно силой. Власть, полностью лишенная способности к принуждению, перестает быть хоть сколько-то властью. Другое дело, что суровое насилие должно быть исключительно вынужденной реакцией на явный вызов — а не органической частью совершенно же повседневной революционной реальности. И именно как раз для того, чтобы никак не допустить превращения насилия в самую обыденную норму, правительство Керенского и должно было проявить до чего жесткую, почти железную решимость — подавляя буйство разрушительных инстинктов еще в самом их изначальном зародыше. Но для их белоснежно чистых душ подобная более чем здравая решительность была вот именно что вовсе так и немыслима. Даже и самая мимолетная мысль о суровом принуждении вызывала у них почти физическую дрожь. Зато сколь еще бесконечные словопрения, бесплодные дискуссии и снисходительное потакание самым грубым проявлениям общественной стихии
