свято выполняет свой роковой долг. Пусть она калечит — зато она спасает. Вы просите у нее милосердия для вредоносных бацилл? Она не склонит к вам слух. Прошлое в ее руках — она добьет его. Она делает глубокий надрез на теле цивилизации, чтобы открыть путь будущему здоровому человечеству. Вам больно? Ничего не поделаешь. Сколько это продлится? Столько, сколько длится операция. Зато вы останетесь живы. Революция отсекает старый мир — и отсюда кровь, отсюда девяносто третий год». 127 Вот она — та самая сколь отвратительная демагогия, что безапелляционно и окончательно выносит смертный приговор всему тому, что объявлено якобы так раз и навсегда безвозвратно ушедшим в прошлое. И именно как раз потому и был объявлен беспощадный бой всему дореволюционному укладу жизни — словно бы он уже сам по себе вполне являлся неким до чего безумно продолжительным историческим преступлением. Причем всякие те люди, кто со сколь яростным же пафосом несли свой революционный вздор, неизменно были исполнены почти так всепоглощающего презрения к простой, будничной, ничем неприкрашенной житейской правде. А между тем истерзанное веками социальных пороков тело общества ничем уж принципиально не отличалось от тела самого отдельного больного человека. И тому и другому для полнейшего выздоровления прежде всего были ведь необходимы покой и тишина — а вовсе не исступленная борьба за некое абстрактное всеобщее счастье. Но именно эту простую мысль явно так и следовало вовремя принять во внимание. И осенить она могла лишь тот ум, который был бы полностью свободен от полусознательных, восторженных литературных грез о мире, где будто бы явно вот ныне не существует столь плотного, неразрывного сплетения добра и зла. Причем как раз того еще самого сплетения, которое порой вовсе и невозможно будет рассечь, совсем не разрушив все ведь живое. И что уж еще из этого следует? Да только лишь то одно: подлинное совершенствование всей общественной жизни может быть только вот созидательным, постепенным и органическим — а не сокрушительно разрушительным. Иное будет возможно разве что только при самом планомерном вмешательстве некоей внешней политической силы. Но и тогда любой весьма положительный результат будет мыслим разве что при том самом одном условии — если ее намерения действительно так безупречно свободны от корыстных и властолюбивых амбиций. А подобное случается чрезвычайно же редко. Попытка же
