сколь нередко делала свою до чего только мрачную работу. Российская интеллигенция слишком легко поддавалась очарованию красивых теорий, чтобы хоть сколько-то своевременно распознать самую ужасающую реальность революционного переворота. А заметив ее — оказалась вовсе вот никак совсем не готова к той настоящей весьма упорной борьбе, предпочитая бегство в мир далеких мечтаний. Но все в этом мире на деле уж созревает более чем поистине так постепенно. И вполне уж возможно, что проклятие большевизма и впрямь могло быть снято с лба двадцатого столетия. Правда вот, конечно, если бы мечтатели не уходили столь уж глубоко в свои грезы, оставляя свой народ безо всякого духовного и политического попечения. Стремление замкнуться исключительно так в сфере отвлеченно духовного более чем неизбежно рождает черно-белое восприятие мира. И само уж собой ясно, что в таком мире никак не будет возможен ни диалог, ни компромисс. А там, где нет никакого согласия, неизбежно вспыхивают конфликты — и именно как раз они затем и оказываются выгодны тем, кто стремится подчинить себе и свет, и тьму. Тьма духа не только зловеща — она до чего уж отчаянно злопамятна. Она самым тщательным образом копит старые обиды и не забывает их буквально никогда. И стоит лишь человеку, долгое время жившему с гноящимися язвами прошлого, получить власть и он почти неизбежно тогда станет зверствовать с убежденностью палача, считающего свою жестокость вполне до конца безупречно же справедливой. И вот любой, кто потенциально на деле окажется способен отнять у него силу, будет при этом объявлен лютым врагом. И никакие заверения в лояльности уже тут точно никак не помогут. Чужой — значит враг. И будет различается разве что лишь степень вражды. И это никак не просто заблуждение совсем необразованных фанатиков. У них были свои вполне полноценно образованные учителя. Раз уж некоторая часть интеллектуалов, никак не способных объяснить само присутствие столь откровенно затянувшихся и поныне тягот быта с точки зрения морали и логики, объявляла всякое угнетение человека человеком абсолютным злом, которое следует до конца в единый миг уничтожить. Мысль о компромиссе при этом даже никак вовсе не возникала. И именно так и появлялось то самое чисто вот стайное противопоставление — «мы» и «они». И пока оно не будет преодолено, совсем уж невозможно будет говорить ни о подлинной свободе, ни о равноправии, ни о живом дыхании общественной
