начальников пехотных и кавалерийских дивизий». К этому следует добавить и мнение барона Врангеля, изложенное им в «Записках»: «Первые шаги Александра Ивановича Гучкова в роли военного министра ознаменовались массовой сменой старших начальников — одним взмахом пера были вычеркнуты из списков армии 143 старших начальника, взамен которых назначены новые, без учета старшинства. Мера эта была глубоко ошибочна. Правда, среди уволенных было много людей недостойных и малоспособных, нередко державшихся лишь благодаря связям. Но одновременная смена столь огромного числа начальников отдельных частей и высших войсковых соединений, да еще в столь ответственное время, и замена их людьми, чуждыми этим частям, не могла не отразиться на внутреннем порядке и боеспособности армии». 125 А между тем всякий опытный врач, когда ему приходится лечить гнойник, а в особенности застарелый, весьма неизменно действует с самой крайней осторожностью. И будет он выверять каждый надрез, чтобы не нанести больному вреда еще куда большего, чем сама болезнь. Но над здравым смыслом российских либералов всегда властвовали прежде всего книжные идеалы, а потому и руководствовались они в своей практической деятельности совсем вот иными принципами. Хотя уж совершенно то очевидно: если безжалостно вырезать гниль из тела, словно оно испорченное яблоко, неизбежно прольется до чего немало здоровой крови. Повредятся нервные окончания, совершенно ослабнет и без того истощенный организм, а это откроет ворота любой инфекции, пришедшей извне. И совсем не случайно прав был Пришвин, писавший в своих «Дневниках»: «Вся революция показывает невероятное непонимание демократической интеллигенцией народа и обратно. По-видимому, первопричина этого непонимания лежит в различии самой веры первых революционеров и веры народа. Большевизм есть общее дитя и народа, и революционной интеллигенции. Большевистский интернационализм ничто иное, как доведенная до крайности религия человечества. Это и погубило Россию…» Главной же психологической почвой для яростного уничтожения вполне достойного прошлого стало тяжкое, так и давящее на душу интеллигентское уныние, в котором до сих самых пор как в кривом зеркале отображаются весьма так многие былые трагедии отечества, разъедая его вязкую память самыми же болезненными рубцами. А впрочем свою роль тут сыграла и самая та весьма уж чрезмерная восторженность перед книжными идеалами — она ведь тоже
