дел всегда требуется практическая сметка, а не отвлеченные мечты о безупречно совершенном грядущем. Без нее даже и самые благие намерения явно так превращаются в наивную иллюзию — в блаженную простоту чистых и страстных сердец, начисто лишенных всякого трезвого разума. А без него всякое вот переустройство общества становится всего лишь карточным блефом — ширмой, за которой скрываются всякие до чего жестокие политические расчеты. Громкие слова, лишенные содержания, создают одни лишь величественные иллюзии скорого и самого окончательного преображения жизни, тогда как сама общественная реальность продолжает медленно и тяжело плестись точно тем своим историческим путем. И ко всему этому прибавлялась еще и тонкая политическая игра. В нее сколь еще ловко вплетались хитрые приемы управления массами — приемы, которые нередко приписывали «восточной» изощренности, но которые с неменьшим искусством применялись в том числе и европейскими государственными умами. Некоторым из них хотелось лишь одного — повернуть историю вспять, вернуть привычный порядок, восстановить утраченный контроль. И для этого народу нужно было позволить до чего наскоро «перебеситься», выплеснуть накопленную ярость, чтобы затем — утомленный и истощенный — он сам добровольно согласился вновь вот надеть свое от века прежнее ярмо. 123 И все ведь тогда, по существу, зависело лишь от одного: кто это именно в тот или иной решающий момент на деле окажется хитрее, наглее и проворнее — в служении тем разрушительным силам, которые стремились перевернуть привычный мир вверх дном. И именно потому все настойчивее звучала мысль о необходимости возвращения к допетровской старине. В дореволюционной России дело восстановления жесткой власти все чаще подавалось как вопрос государственной чести — как необходимость возведения на престол могущественного тирана, способного разом навести порядок, обуть страну в добротные лапти и одним движением руки заткнуть рот всем ненавистным либералам. Для весьма многочисленных сторонников подобного поворота это и впрямь становилось делом почти священным. Они видели спасение в восстановлении патриархально-патриотического строя — своеобразное «великокняжеское восстановления всего того светлого и былого», вполне как-никак призванного вернуть обществу всякую вполне утраченную им устойчивость. Да только осуществить подобный замысел им точно никак не удалось. И главным образом именно потому, что на троне никак не оказалось
