того от чего человека весьма взыскательного ума и вправду может до чего только сильно же передернуть. Да только уж нет. Поскольку наиболее главным мерилом здесь становится самое самозабвенное чванство — чувство собственной исключительности, более чем явственно доведенное до почти религиозного экстаза. Именно оно и превращает зачастую довольно условное культурное превосходство в самое откровенное нравственное отчуждение. А между тем всякому простому человеку всегда ведь будет явно необходим духовный поводырь. Без него он постепенно глохнет и слепнет — внутренне, смыслово, и чисто так вовсе по-человечески. Когда в серой мгле невзрачных будней вполне напрочь исчезают более-менее ясные духовные ориентиры, люди сколь неизбежно отдаляются друг от друга сердцем. Ну а потому их отношения и становятся совершенно черствыми и анемичными. То есть в этом нашем новом техногенном мире живое общение явно вот уступило место самой откровенной замкнутости. Человек все чаще утыкается в тот самый безмолвный экран, вместо того чтобы разговаривать, спорить, делиться переживаниями — просто быть вместе с другими людьми. И общество, оставаясь внешне до чего только крепко связанным, где-то внутренне явно при этом распадается на великое множество совершенно безмолвных одиночеств. А ведь когда-то все было как-никак на деле иначе. Однако те новые, столь гордо именуемые цивилизационными веяния одним же махом обратили в прах весьма многие доселе устоявшиеся традиции многовековой культуры. Разумеется, и прежде мир был далеко не так уж и гуманен. Крепостной человек не воспринимался как личность — он считался движимым имуществом, грубой рабочей силой, пригодной лишь для одного вот только физического труда. Ну а в век машин отпала даже и эта прежняя сколь еще утилитарная в нем необходимость. И из всего этого более чем неизбежно и следует новое, куда поболее тревожное обстоятельство: человек оказался не нужен уже не только как личность, но даже как функция живой силы. Для новых хозяев общества он все чаще будет существовать разве что как элемент производственного процесса — без лица, без внутреннего содержания, без права на всякую вполне самостоятельную человеческую значимость. Он отныне во всех же смыслах будет являться в руках тех, кто правит миром не как некая индивидуальность, а как ресурс, которым можно будет воспользоваться со вполне конкретными и отнюдь подчас не благими целями. Раз уж всякий человек он
