Произведение: Сверхпроводимость в вакууме человеческого сердца
способно. Называют себя интеллигенцией, а прислуге говорят "ты", с мужиками обращаются, как с животными, учатся плохо, серьезно ничего не читают, ровно ничего не делают, о науках только говорят, в искусстве понимают мало. Все серьезны, у всех строгие лица, все говорят только о важном, философствуют, а между тем у всех на глазах рабочие едят отвратительно, спят без подушек, по тридцати, по сорока в одной комнате, везде клопы, смрад, сырость, нравственная нечистота»… И, конечно же, все вышеизложенное, может кому-либо без малейшей в том тени сомнения явно еще показаться разве что простым наговором, а как раз потому и самой элементарной фикцией, однако никакого телевидения тогда и близко вот не было именно вовсе. И по большому счету людское сознание формировалось театром, тем более что театр в те времена имел все черты сегодняшних мыльных опер, в сочетании с выдающейся экспрессией – сегодня, быть может, и не совсем уж вполне нам ныне понятной… И вот чего пишет обо всем этом Владимир Федюк в его книге «Керенский». «В случае с книгой читателю приходилось прилагать собственную фантазию, чтобы довершить облик и характер персонажа. Театр же предлагал готовый, законченный образ. Но до великой революции, совершенной К. С. Станиславским, русский театр находился в плену штампов и сценических условностей. В значительной мере они были неизбежны уже в силу несовершенства технологии. Публика на галерке с трудом могла различить мимику актеров. Отсюда и аффектированное поведение героев тогдашних пьес - любое чувство должно было быть подкреплено жестом, позой, движением. Если уж персонаж переживал горе, то он должен был плакать навзрыд». Причем может обо всем том, и надо было до чего еще безапелляционно во всеуслышание разом заявлять и не только заявлять, но и громко требовать самого же немедленного исчезновения всего этакого совершенно давнишнего дикого позора? Да вот, однако, от всех этих явлений нисколько не избавиться сколь яростно отпихнув от них серую толпу поскольку, поменяв одну лишь разве что идею царствования - экономику на некий тот совершенно новый и безупречно наилучший же уровень точно ведь никак тогда совсем не поднимешь. Нет, этаким путем лишь разве что вскоре вот разве что только и задвинешь ее на уровень крайне на редкость допотопный и весьма стародавний. Потому, как весьма ведь несоизмеримо далече в единый миг, сходу так, уйдя от всех тех сколь издревле весьма ведь безупречно привычных всему человечеству
