Я не осознавал свой сон. Встав у окна, я искренне поражался тому, как быстро и внезапно преобразился мир вокруг. Осень всегда приходит неожиданно, и даже отрывая последние листки теплого августа, мы стараемся не замечать других, тех, что уже шелестят под нашими ногами.
Но кажется, в этот раз осень атаковала слишком скоро, слишком рьяно. Она не топталась у порога, не стучала робко в дверь, она ворвалась и объявила себя хозяйкой, она брала свое, не спрашивая разрешения... впрочем, как и всегда. Она отобрала у деревьев одежду, она вырвала из сладкой полуденной дремы насекомых и птиц, она оросила холодными, уже не сильными, как в июльскую грозу, но такими отвратительно затяжными дождями изнеженную теплыми лучами, а местами и израненную засухой почву. Но она не лечила те раны, она будто бы расширяла их, остервенело вгрызалась, заполняла всю землю своим ледяным и мокрым естеством.
Пальцы осени накрыли обнаженное небо серым подолом свинцовых туч, которые временами бледнели и на миг казалось - но каким приятным был этот миг! - что вот-вот возникнет прогалина, из маленькой норки выглянет последний стеснительный лучик солнца. Но это покрывало не рвалось, а местами темнело и будто бы мялось, серые тучи становились черными, но молнии высматривать бесполезно, бесполезно прислушиваться: грозы ушли вместе с летом. Осенние тучи молчаливы, они могут лишь шептать на своем особенном, мертвом языке. Их слова понятны прибитым к земле, уже не желтым и не красным, а бурым и черным гниющим листьям. Их слова не станут загадкой для поникших трав, для раздетых ветвей, для птиц, что уже мечтают о теплых краях, для бесчисленных жуков, муравьев, мух, бабочек, пчел, пауков, которые уже либо умерли, оставив потомство где-нибудь глубоко в земле, в древесных трещинах и морщинах, в стенах и крышах домов, либо замерли, прижав к себе свои многочисленные лапки, и теперь гадали, хватит ли им сил дожить до весны, увидят ли их крошечные глазки луч старого, но при этом такого чудесного нового и молодого солнца, удастся ли им вновь расправить заиндевевшие крылья или преобразиться из блеклой гусеницы в прекрасное порхающее создание и вкусить сладкий нектар только вчера распустившегося бутона.
О чем говорил им тот шепчущий голос? Успокаивал, пел колыбельную, или наоборот пугал и злорадствовал? Почему-то я надеялся на первый вариант. Хотя мне не приходилось думать, доживу ли я до весны, порой все же казалось, что и мне удается различить
