неожиданность на моей стороне. Он кривится от всех моих слов, ему неприятен этот пустой и ни к чему не ведущий разговор. Он безнадежно устало предлагает мне завтра с утра пойти в милицию и там весь этот бред рассказать следователю. А у самого глаза в конце фразы блеснули смехом, и смех этот от вполне удовлетворенного чувства мести, правда, он смерти Васе все-таки явно никак не хотел. Ну все, теперь во мне уже сомнений нет, да и понятно почему. У человека, ни в чем уж попросту как есть нисколько не виноватого, смешинок в глазах при упоминании о недавней насильственной смерти и близко-то никогда совершенно не будет. Взмах руки – и вытащенный из рукава нож прошелся точно по горлу, не оставив негодяю никакого шанса жить. Врач скорой помощи только лишь смерть, как положено, и зафиксировал. А я никуда и не убегала… И вот он, следственный изолятор, и вся моя версия событий оказалась не просто ложью, а ложью хитрой и, само собой, до чего только подло состряпанной той еще редкостной курвой… Следователь самыми гадкими словами плюется, как пожилая колхозница семечками на базаре. И все эти гадкие обвинения в садизме и беспричинной агрессии – это, пожалуй, вовсе и не слова, а крик ненависти из черной пасти… И мучают они тело и душу, сменяя друг друга, эти вот оба матерых, хотя еще и довольно молодых, следователя. Они хотели на меня еще целых пять трупов повесить, но кто-то постарше званием и возрастом им сказал, что это будет не слишком ведь умно из такой соплячки, как я, настоящую маньякшу делать. И тогда они опустили вожжи, но до самого окончания следствия так и продолжили выливать на мою душу всяческие срамные помои… А на зоне каждый день и ночь я жду перо в бок, потому что родители Леньки – люди со связями, и от них всего можно ожидать. А тут письмо, все залитое слезами сестры, мать ведь после того, как я села, с работы учительницы почти сразу поперли, и она в той же своей школе стала уборщицей да и пить страшно начала, поскольку прежние ее коллеги стали ее совершенно злобно третировать. А еще ей завуч на ухо злобным шепотком намекнула, что домой я точно теперь не вернусь. И боюсь, что так оно и будет, потому что даже коли люди на редкость скаредные из своего кармана денег не вынут, то вот и тот постоянный плач перед тем, кому достаточно дать отмашку, может стать для меня более чем многозначительным последним приговором.
