Солнце медленно опускалось к закату, легкий, вечерний бриз дул в сторону моря, опрокидывая пену на верхушках, накатывающихся на песок, небольших волн. Чайки парили над водой, изредка хватая с поверхности зазевавшуюся рыбешку. От берега удалялись два парусника, один, как птица, с белоснежными парусами шел к солнцу, второй, размерами с первый, но какой-то мрачный, с серыми парусами, двигался, в направлении густой, свинцовой тучи, временами озаряющейся вспышками молний. Оба были переполнены примерно одинаковым количеством людей, но если на первом царили радость и воодушевление, то на втором уныние, и скорбь. На берегу, на длинной, деревянной, украшенной резьбой скамейке, сидели двое. Один был старец, с длинной, седой, раздвоенной бородой, на плечах лежали длинные волосы, и от него исходило величие, и покой. Он был в белой тунике, спадающей до земли, и такого же цвета хитоне. У его ног стоял ягненок, положив голову ему на колени, и он гладил его левой рукой. Второй- старик, он сидел чуть поодаль, на почтительном расстоянии, почти седой, волосы не длинные, короткая борода, на нем были желто-синие одежды, и держал в руках два массивных ключа. Он вздохнул: «Трудный сегодня был день. Но, по-моему, Ты сегодня совершил ошибку». Старец перестал гладить ягненка, тому это не понравилось, и он тотчас принялся сосать его палец: «Неужели?» «Я так думаю. Может, проверим?» Старец подумал, согласно кивнул, и приподнял правую руку. Ветер сразу стих, паруса у кораблей обвисли, и они начали останавливаться. Старик положил ключи на скамейку, встал, подошел к кромке воды, устремил свой взгляд, в шедший в сторону тучи парусник, и рядом с ним возник молодой человек, с грустными глазами. Он повернулся к старцу: «Вот. Можешь сам убедиться». Старец внимательно посмотрел молодому человеку в глаза: «А что здесь непонятно? На его руках кровь двух десятков людей, да он еще и самоубийца!» Старик вздохнул: «Он был на войне. И защищал свой дом. А потом не смог с этим жить. Ведь это Ты создал их такими!» Старец забрал у ягненка палец, и снова начал гладить его по голове: «Хорошо, не возражаю, пусть будет по-твоему»- и молодой человек исчез. Тотчас из воды выскочил юноша, в модном костюме, с бабочкой, на лице играла наглая улыбка, а в голубых глазах читалась абсолютная пустота. Хотя он только что покинул воды, он был совершенно сухим. Этот хлыщ был весь каким-то нервным, его аж подергивало,
