вновь слышу его - этот жуткий, злорадный смех. Иногда мне чудилось, что я вижу старика где-то в сплетениях ветвей, вижу, как он трясет своими лохмотьями и опять машет рукой, зовет к себе. "Иди со мной.- будто говорил он мне. -Я выведу, куда нужно." Но я больше не шел за ним. Я тащил Саню не один час, пока не осознал наконец, что он умер. Он был одет не так тепло, как я. С утра ничто не предвещало метели и морозов, он решил, что так ему легче будет идти. Но я все равно тащил его - разве я мог его бросить здесь, на съедение волкам, или медведю-шатуну, или той твари в обличье старика? Нет, я тащил его дальше... и внезапно понял, что нога моя стала влажной. Что-то треснуло там, внизу, подо мной. Эта тварь... Она завела нас прямо в болото.
Тут губы мужчины тронула легкая улыбка.
-Я ухватился за ветку дерева и сумел выбраться. Промок до нитки, ругался, как никогда в жизни, но выбрался. Не помню, как я вышел из леса. Наверное, увидел огни в просветах между деревьями. И вот я здесь, рассказываю вам эту историю. Что это было? Что за тварь мы встретили?
Трактирщик молчал. Он уже много раз выслушивал эти истории. Он знал, что этот путник останется здесь... они все оставались. Он будет пить, опять и опять, сам не понимая, что именно он пьет, не видя гниющих листьев и комков земли на дне своей кружки, не ощущая тяжелого дурманящего духа прелой травы, не чувствуя времени, которое застыло здесь, увязло, как и все.
****
Старая ель росла тут уже не одну сотню лет. Ее верхушка взмывала к самым звездам, а нижние ветви касались земли. Одна из этих ветвей, та самая, за которую ухватился в отчаянии тонущий человек, слегка согнулась, но не сломалась.
Дул страшный ветер. Шух-шух - другая ветка вновь и вновь пробегала своей мохнатой колючей лапой по скрытой капюшоном голове мужчины, который в последние часы своей жизни уже не мог стоять прямо. Шух-шух. Ветка билась о его куртку, снова и снова, и казалось, весь мир вокруг распадется, сгниет, растает, как весенний снег, но этот звук и движение никуда не исчезнут. Они вечны.
Ветер гулял над простором, покрывая первыми снежинками свежий лед, едва-едва появившийся на затягивающейся ране древнего лесного болота. Там, в мутной грязной жиже, плавало тело мужчины в коричневой (но теперь почерневшей от влаги) куртке. Его глаза оставались широко распахнутыми и казались стеклянными, рот был открыт в немом крике. Его переполненные легкие больше не жгло огнем, а сердце стало
